Джон Треш – Эдгар Аллан По. Причины тьмы ночной (страница 60)
Натаниэль Уиллис взял на себя ответственность: он опубликовал просьбу о помощи «одному из самых оригинальных людей гения и одному из самых трудолюбивых представителей литературной профессии нашей страны». Он готов передать По любой «щедрый дар» и дошел до того, что призвал направить реформаторское рвение эпохи на основание «больницы для инвалидов труда с ясными мозгами». Хирам Фуллер предложил уравновесить это «приютом для тех, кого разорили мастера пера». Джейн Локк из Лоуэлла, штат Массачусетс, послала Уиллису «Призыв к страдающему гению», вдохновленный состоянием По, а бостонская оппонентка По Корнелия Уэллс Уолтер сообщила, что «По и его жена оба лежат на одре страдания… В христианской стране, где миллионы тратятся на языческую войну, на ром и пиршества мошенников». Она благочестиво заметила, что «ни одному объекту человечества нельзя позволить умереть от голода», призвала По к «пересмотру привычек» и напомнила ему, «как много денежных бедствий он навлек на себя потаканием собственным слабостям».
Окрыленный щедростью своих друзей, но удрученный тем, что его поставили «в один ряд с обычными объектами общественной благотворительности», По опубликовал изложение «того, что является истинным, а что ошибочным»: «То, что моя жена больна, – правда»; он признал, что «долго и серьезно болел», но планировал ответить на «бесчисленные параграфы личных и литературных оскорблений, которыми его в последнее время истязают», как только поправится. Болезнь оставила его без денег, но никогда не превышала «пределов способности к страданиям». Утверждение об отсутствии друзей По назвал «грубой клеветой», которую «тысяча благородных сердцем людей не простят мне, если я позволю ей пройти незамеченной».
Он успокоил своих друзей: «Правда в том, что мне нужно многое сделать, и я принял решение не умирать, пока не доведу все дела до конца».
Промежуточный или вторичный слой
Пока Вирджиния умирала, По переработал и расширил свою статью «Декоративный сад», превратив ее в эстетическое завещание. И назвал он его «Поместье Арнгейм».
Главный герой, имя которого Эллисон, – сторонник философии совершенствования и прогресса и наследник огромного состояния. Он пробует свои силы во многих видах искусства, прежде чем понимает, что «величественные цели, ради которых божество зародило в человеке поэтическое чувство», а также «его собственная судьба поэта» будут лучше всего реализованы, если он станет ландшафтным художником – садовником и мастером, работающим с камнями, почвой, деревьями, цветами и водой.
Чтобы обозначить свою идею, он размышляет о неровностях, которые мы видим в природе: «На всей обширной земле не найдется такого естественного пейзажа, в “композиции” которого глаз художника не открыл бы при упорном наблюдении черт, оскорбляющих чувство прекрасного». Если, как утверждали теологи природы, поверхность Земли устроена так, чтобы «во всех точках человек чувствовал совершенство прекрасного, возвышенного или живописного», то почему существуют эти «геологические нарушения», эти негармоничные пятна «формы и цветовой группировки», омрачающие наше эстетическое удовольствие?
Эллисон подозревает, что очевидные недостатки в сплетении природы задуманы Богом, но не для наших глаз. Природные ландшафты, которые наш глаз воспринимает как «неживописные», могут быть идеально приспособлены для глаз ангелов, которым «наш беспорядок может показаться порядком». Он воображает, что Бог создал огромную поверхность Земли, «широкие ландшафтные сады полушарий», для «утонченного восприятия прекрасного» ангелами. Кажущиеся неровности приспособлены для более совершенных, более обширных чувств существ, не ограниченных телами.
Эта мысль воспламеняет его художественные стремления. Он отказывается от идеи создавать пейзаж в соответствии с чисто человеческими представлениями, такими как «приятные отношения размеров, пропорций и цвета» – это всё неясные термины, которые унижают божественное творение до человеческих стандартов. Но он также не собирается воссоздавать дикую местность, слишком разрозненную, обширную и неравномерную.
Избегая как слишком упорядоченного строя, который человеческое искусство обычно навязывает природе, так и скрытого, неосязаемого порядка дикой природы, Эллисон представляет себе промежуточный слой, искусство, которое позволяет «на шаг понизить всемогущий замысел – привести его в нечто похожее на гармонию или соответствие с чувством человеческого искусства». Этот центр между обычным человеческим и непостижимо божественным и станет материальным ландшафтом, который позволит людям чувствовать и ощущать себя выходящими за пределы обычного телесного опыта к эфирному восприятию, которым наслаждаются ангелы.
Те, кто сталкивался с таким пейзажем, чувствовали, что замысел работает, но при этом находится за пределами досягаемости, без «суровости и техничности искусства». Правила и причины, лежащие в основе композиции, становились ощутимы и в то же время каким-то образом трансцендентны, создавая впечатление «духовного вмешательства», а материальные формы обеспечивали мост, ведущий к опыту за пределами телесных границ. «Объединенная красота, великолепие и неординарность» такого пейзажа создавала подавляющее впечатление «промежуточного или вторичного слоя природы», представляясь «творением рук ангелов, которые витают между человеком и Богом».
Эллисон ищет место для реализации своего замысла, но острова Тихого океана слишком удалены, а место, сравнимое с видом с вулкана Этна, слишком открыто. И тогда он находит поместье Арнгейм. Теперь это место пользуется «тайной и приглушенной, если не сказать торжественной славой».
Имя Эллисон напоминает о магнетизере Джоне Эллиотсоне. Подобно завораживающей лекции, рассказ По начался с изложения принципов, а затем провел слушателей в яркий сон – гипнотический, погружающий в себя ландшафт, созданный из слов. Вторая половина рассказа, описывающая посещение поместья, напоминает шоу волшебных фонарей с последовательностью растворяющихся видов, изображает реализацию творческого духа в материи, возвышая взаимодействие человеческих чувств до тонкости и великолепия ангельского разума.
Необычная симметрия
Поместье Арнгейм расположено в нескольких часах езды от ближайшего города. Визит начинается рано утром, когда одинокий путешественник садится в маленькую лодку на реке, которую невидимая сила тянет мимо зеленых лугов, усеянных овцами, создавая ощущение «простой пастушьей жизни». Пройдя «тысячу поворотов», судно кажется «заключенным в заколдованный круг», и, войдя в крутое ущелье с «атмосферой траурного мрака», пассажир «погружается» в «ощущение странного»: «мысли о природе никуда не пропали, но их характер, казалось, претерпел изменения». Пейзаж снова изменяется и приобретает необычные пропорции «захватывающего единообразия» и «странной симметрии».
Лодка входит в бассейн, окруженный цветочными холмами, в море благоухающих красок, источающее «чудесное совершенство культуры». Впечатление, охватывавшее наблюдателя, было впечатление богатства, тепла, красок, спокойствия, однообразия, мягкости, изящества, утонченности, наводившее на мысль о новом племени фей – трудолюбивом, исполненном вкуса и упорном. Холмы, покрытые цветами, напоминали драгоценный водопад из рубинов, сапфиров, опалов и золотистых ониксов, – поток, безмолвно катившейся с небес.
Когда заходящее солнце появляется из-за холмов, пассажир меняет лодку и садится в каноэ из слоновой кости в форме полумесяца, «украшенное арабесками». Оно отправляется в путь под «успокаивающую, но меланхоличную музыку». Бархатисто-зеленые плоскогорья сменяются пропастями и лесами. После нескольких витков «плавно, но с постепенно увеличивающейся скоростью» судно приближается к гигантским воротам из полированного золота, «отражающим прямые лучи быстро садящегося солнца», окутывающего лес пламенем. Ворота медленно открываются, пропуская судно в «огромный амфитеатр, полностью увенчанный пурпурными горами». Время в рассказе переключается с прошлого на настоящее и заканчивается двумя предложениями, одним коротким, другим длинным:
«Мало-помалу рай Арнгейма открывается взорам. Путник прислушивается к волшебной музыке; вдыхает напоенный сладким благоуханием воздух; перед ним, как во сне, развертывается чудный вид – гибкие восточные деревья, кущи кустарников, оживленных золотистыми и пурпурными птицами; озера, окаймленные лилиями; луга фиалок, тюльпанов, маков, гиацинтов, мальв; серебристая сеть потоков и – возвышаясь над всем этим – громада полуготических, полумавританских построек, точно висящая в воздухе, сверкая в багровых лучах заката бесчисленными башенками, минаретами, иглами – призрачное творение Сильфов, Фей, Гномов и Гениев[71]».
Рассказ заканчивается панорамой возвышенной природы, о которой, кажется, заботятся феи и сильфы – те божества природы, исчезновение которых По оплакивал в «Сонете к науке».
По описывал, чего может достичь любящая, мудрая наука, руководствующаяся истинным поэтическим чувством: сверхкультурная природа, яркие цветные сцены волшебного фонаря, расцветающие в четырех измерениях, неземной рай, вкушаемый человеческими чувствами. Как никакое другое произведение По, «Поместье Арнгейм» воплощает эстетику технологического трансцендентализма: он считает, что искусство в его лучшем проявлении – это природа, продолженная другими средствами. Представление об искусстве как о зеркале природы и даже ее усилении или совершенствовании процветало в эпоху Возрождения, но к восемнадцатому веку «природа» и «искусство» (особенно «механические») часто рассматривались как диаметрально противоположные понятия. Войдя в поток творчества природы и продолжая его, По вновь сплел природу и искусство воедино. Однако в век механической промышленности, когда еще сохранялось ощущение противопоставления природы и искусства, результат получился прекрасным, хотя и жутким, одновременно знакомым и причудливым.