Джон Треш – Эдгар Аллан По. Причины тьмы ночной (страница 42)
Бейч выразил сомнения по поводу «странного курса» Эспи, а Генри беспокоился о его «недостатке благоразумия». Бенджамин Пирс сокрушался по поводу «атмосферы самоудовлетворения» Эспи и считал, что «даже короли бури невыносимы в республике». Бывший президент Джон Куинси Адамс поставил Эспи диагноз «методическая мономания», френологически говоря, что «размеры его органа самооценки раздулись до размеров зоба». (По вместо этого ставил под сомнение оригинальность метеоролога. «Основная часть теории профессора Эспи предвосхищена Роджером Бэконом», – писал он в 1846 году). В шумной общественной сфере Америки выгодные и «показные презентации» на спорные темы могли вызвать бездумное восхищение, опасный энтузиазм и зависть. Дискомфорт друзей Эспи показал, что даже солидное образование и членство в эксклюзивной научной клике вокруг Бейча, Генри и Пирса не помогало остановиться на пути к демагогии.
Генри питал особую ненависть к человеку, который в 1840-х годах стал самым успешным научным лектором Америки, Дионисию Ларднеру – тому самому негодяю, который бросил вызов Генри на собрании БАН в Ливерпуле в 1837 году. Ларднер родился в Дублине, принял англиканский сан, но вместо этого посвятил себя евангелизации в области механики и физических наук. В Лондоне он создал успешный научный издательский концерн. Он стал завсегдатаем лекций, заискивал перед Чарльзом Бэббиджем, восхваляя вычислительную машину, а при поддержке лорда Брума он был назначен профессором Университетского колледжа Лондона.
Обольстительный лектор и плодовитый соблазнитель, Ларднер имел незаконнорожденного сына от замужней женщины. Муж другой его спутницы, Мэри Хевисайд, капитан драгунов, устроил ему взбучку в Париже. Ларднер и Хевисайд переехали в Соединенные Штаты. Получив отпор в Филадельфии, они переехали в Нью-Йорк. В 1841 году Ларднер начал читать публичные лекции в Клинтон-холле и Саду Нибло об астрономии, электромагнетизме, паровых двигателях и внеземной жизни.
Ларднер сопровождал лекции «великолепными иллюстрациями», волшебными фонарями, искусственным освещением кислородного микроскопа и диорамами – яркими цветными экспозициями с подсветкой, изобретенными Дагером, которые создавали иллюзию глубины и движения. Ларднер «нарушил покой счастливой семьи», но «негодяя, вместо того чтобы вычеркнуть из приличного общества, приглашают прочитать серию лекций». Генри писал Торри: «Я вижу по газетам, что доктор Дионисий Ларднер[49] преуспевает в Нью-Йорке. Как мне кажется, вам пора уезжать. У филадельфийцев нашелся повод для ликований – и они не оставят его без внимания».
Несмотря на неодобрение ведущих американских ученых, легко усваиваемые, мультисенсорные зрелища Ларднера пользовались огромной популярностью: из Клинтон-Холла он отправился читать лекции в других лекториях, от Бостона до Нового Орлеана, от Сент-Луиса до Цинциннати, а в Филадельфии он собрал более тысячи слушателей. Ларднер, щеголявший титулом доктор права, появился в одном из юмористических рассказов По, «Три воскресенья на одной неделе», как «не менее известная личность, чем доктор Даббл Л. Ди, лектор по шарлатанской физике», чьи мнения были слишком евангельскими для глупого персонажа. Для научного видения Джозефа Генри Ларднер представлял двойную угрозу: он был одновременно моральным негодяем и шарлатаном.
Однако пышные зрелища Ларднера доказали, насколько американская аудитория изголодалась по науке. Шоумены поспешили бы удовлетворить этот аппетит, если бы не работающие ученые.
В духе, близком Бейчу и Генри, нью-йоркский врач Дэвид Мередит Риз в своей книге «Мошенники Нью-Йорка» в 1838 году диагностировал шарлатанство как политический и моральный кризис. «Ньюйоркцы, – стонал он, – тысячами принимали пилюли иностранных и отечественных шарлатанов, лобелию, кайенский перец и паровые ванны <…>, и теперь в равной степени заняты тем, что прививают френологию и животный магнетизм». Шарлатаны устраивали «педантичную демонстрацию образованности», им достаточно было «разрушить все существующие системы» и «осудить школьное образование», чтобы найти «великое множество последователей». Хотя Нью-Йорк считался «эпицентром», болезнь охватила всю страну. Поскольку новые научные схемы часто сочетались с радикальными программами политических и моральных реформ, полемика Риза была направлена на политические и религиозные движения наряду с «псевдонаучными» системами. «И папство, и антипапство – это самозванство для общества», – провозглашал он, в то время как «Ультра-умеренность» превратилась в общественную досаду, предприняв попытку запретить все спиртное.
Полностью замысел полемики Риза стал ясен только в последней главе, занимающей четверть книги и озаглавленной «Ультра-аболиционизм». Движение против рабства, заявил доктор, вышло за рамки смутной надежды на постепенное прекращение рабства, которую исповедовали «Джефферсон, Франклин, Раш и Джон Джей, представители старой школы». По мнению Риза, аболиционисты, осуждающие рабство как грех и предпринимающие решительные действия – например, бросающиеся с мушкетом на толпу сторонников рабства, как Элайджа Лавджой из Миссури, который в результате был убит, – нарушают Писание, где приводятся примеры приемлемого рабства, и права граждан на свою человеческую «собственность». Риз объявил Общество борьбы с рабством «самым гигантским самозванством, которое когда-либо поражало церковь или государство». Для Риза величайшим надувательством века и величайшей опасностью для общего блага была не френология, не водолечение, не патентованные лекарства и даже не католицизм, а отмена рабства.
Столкнувшись с изменчивостью американской политики, Бейч и Генри были убеждены, что для выживания науки необходимо по возможности держать на расстоянии такие спорные вопросы, как рабство. Враждебность, которую они выражали по отношению к шарлатанству, отчасти представляла собой враждебность к любым «популярным», разжигающим страсти вопросам. Помимо того, что они одобряли основу протестантской естественной теологии, они в основном не допускали явных религиозных утверждений – и споров – в свою науку. В 1840-х годах их умеренная, скромная позиция означала также попытку не вмешиваться в проекты реформ по защите прав рабочих и женщин, а также в вопрос о рабстве и расовой науке. Опасаясь взбудоражить общественность и внести раскол в хрупкое сообщество исследователей, Бейч и Генри в основном избегали этой темы.
Такая осторожность отнюдь не объяснялась их неприятием рабства. Генри был озадачен мыслью о том, что черные и белые могут однажды сочетаться браком или получать одинаковые политические преимущества. Их близкий союзник, гарвардский математик и астроном Бенджамин Пирс, считался убежденным и публичным сторонником рабства. Какие бы мнения ни имел Бейч по этому вопросу, они не мешали его многолетней дружбе с будущим президентом Конфедерации Джефферсоном Дэвисом или с Луи Агассисом, который стал страстным сторонником науки о расе.
«Скромность и строгость», которые Бейч и Генри пропагандировали как научный и моральный идеал, вынудили их избегать тем, способных разжечь региональные антагонизмы и помешать их цели объединить «настоящих ученых». Для Бейча, Генри и большинства их союзников идеалы научной незаинтересованности и «объективности» действовали в тандеме с молчаливым принятием статус-кво, включая превосходство белой расы и рабство – «вежливое» молчание в отношении наиболее актуальных моральных и политических проблем эпохи. Поразительно, но «научный» подход По к литературной критике – который откладывал в сторону моральные и политические соображения, чтобы оценить литературу как чистый «объект искусства», – показал его соответствие не только проектам Бейча и Генри по реформированию американского интеллекта, но и их соучастию в «среднем расизме» эпохи антебеллумов.
Великий научный труд Бейча
Бейч[50] считал, что еще одним способом защиты науки от политического вмешательства является, как это ни парадоксально, закрепление ее в государстве – настолько прочное, чтобы она могла противостоять капризам партийных конфликтов и общественных прихотей. После неудач в Филадельфии – джексонианские политики вынудили его уйти из Колледжа Жирар и Центральной средней школы – он искал прочную, ненавязчивую институциональную базу, где он мог бы спокойно создать научную инфраструктуру страны.
Шанс выпал в 1843 году, когда умер Фердинанд Хасслер. Хасслер был ушедшим в отставку суперинтендантом Национальной геодезической службы США (НГС). Созданная в 1807 году для составления карт береговой линии в целях укрепления и торговли, в последние годы НГС испытывала нехватку персонала, оборудования и руководства. После смерти Хасслера заброшенное федеральное бюро показалось Бейчу открытым маршрутом. По словам Генри, НГС была «тесно связана с научным характером страны: это большая научная работа, которую следует поручить человеку с устоявшейся научной репутацией». И Бейч для нее подходил.
Он привлек свою семью и влиятельных друзей к лоббированию назначения. Бенджамин Пирс заявил: «Я не дам себе покоя, пока не выполню задачу», и заручился поддержкой бостонской элиты, получив рекомендации от Джона Куинси Адамса, сенатора от вигов Руфуса Чойта, историка Джорджа Бэнкрофта (который, будучи директором таможни Бостона, устроил Ореста Браунсона и Натаниэля Готорна на таможенные должности) и видных торговцев. Джозеф Генри также мобилизовал свои связи в Нью-Йорке и Нью-Джерси, хотя это означало отказ от учебника по естественной философии, который они с Бейчем планировали написать.