Джон Треш – Эдгар Аллан По. Причины тьмы ночной (страница 33)

Однако 4 февраля банки Филадельфии перестали возмещать бумажные банкноты под залог серебра и золота, заморозив денежные резервы города. Началась еще одна паника. Южные банки последовали этому примеру, в результате чего коммерческая деятельность практически остановилась: «Деньги трудно достать, даже по высокой цене». По словам владельца другого журнала, у The Penn имелись «такие перспективы, которыми редко кто пользуется – отличный список подписчиков» и «всеобщая доброжелательность общественной прессы». Однако при «нынешнем беспорядке во всех денежных делах» было бы «безумием» его запускать. Не имея капитала для приобретения печатного станка и типографии, По был вынужден отложить свою мечту о выпуске собственного журнала.

Впрочем, всегда можно возобновить работу там, где ты ее оставил. Бёртон, как оказалось, нашел покупателя. Бывший адвокат Джордж Рекс Грэм, хотя ему еще не исполнилось тридцати, частично владел газетой The Saturday Evening Post и ежемесячником The Casket. По своему нраву Грэм оказался таким же приветливым, умным и хитрым, как и на вид. Он приобрел у Бёртона журнал The Gentleman’s Magazine за тридцать пять сотен долларов вместе с подписным листом из тридцати пяти сотен читателей. В январе 1841 года он объединил Burton’s с журналом The Casket под новым названием: Graham’s Lady’s and Gentleman’s Magazine. Журнал был «оформлен в стиле, равного которому еще не было в этой стране», с гравюрами меццо-тинто Джона Сартейна, «лучшего гравера», сносками и «изысканно раскрашенными» модными иллюстрациями.

Грэм нанял По в качестве редактора обзоров с достойной зарплатой в восемьсот долларов в год. Если Бёртон как руководитель его недооценивал, то Грэм хорошо знал способности По: «Как суровый, справедливый и беспристрастный критик мистер По владеет пером так, как не умеет никто в этой стране».

Победа Уильяма Генри Гаррисона на президентских выборах положила начало новому витку назначений в правительстве. Простудившись во время произнесения бесконечной инаугурационной речи, Гаррисон умер через месяц после вступления в должность. Его напарник, вирджинец Джон Тайлер, неожиданно стал президентом. Друзья По – Ф. У. Томас и Джесси Доу – переехали в Вашингтон, чтобы претендовать на трофеи. Тем временем По перенес свои гражданские амбиции из The Penn в Graham’s: «С дополнительной редакционной силой Graham’s заручится гордостью американского народа и писателей в поддержке работы, достойной национальной литературы».

Эта должность стала для него спасательным кругом. Один из его первых рассказов на страницах журнала читается как ответ на отчаянное видение «Человека толпы». Он тоже начинается с того, что наблюдатель погружается в опасное, бурлящее явление. Однако на этот раз наблюдение и разум принесли безопасность и уверенность.

Сидя на обрыве над норвежским заливом, беловолосый рыбак рассказывает о роковом плавании, во время которого он неправильно понял сигналы прилива и обнаружил, что его корабль попал в водоворот: страшный разрушительный вихрь, возникающий, когда уходящий прилив встречается с входящим течением.

Скорость его корабля увеличивалась по мере того, как они кружились вокруг внешнего кольца вихря – явление, которое возникает, как По знал из механики жидкости, когда два течения, текущие в противоположных направлениях, встречаются, и где, с математической точки зрения, расстояние каждой точки от центра обратно пропорционально скорости ее вращения. Другими словами, по мере того как вращающийся корабль приближался к центру, он приближался к бесконечной скорости – физическая невозможность, но математическая необходимость. Вглядываясь в центр водоворота, моряк был потрясен «столь чудесным проявлением Божьей силы». Он представил себе, «как это великолепно – вот так умереть». По подробно описал реакцию моряка на проявление бесконечности, проследив его колебания между крайностями эмоций, которые Эдмунд Бёрк назвал эффектом возвышенного: «благоговение, ужас и восхищение».

Среди бурного движения и громовых раскатов, когда взошедшая луна проливала свет в бездну, моряк вдруг обрел странное состояние отрешенности, «одержимый острейшим любопытством». В луче света, прорезавшем кошмарную тьму бури, он увидел «великолепную радугу, похожую на тот узкий и шаткий мост, который, по словам мусульман, является единственным путем между Временем и Вечностью».

Собравшись с мыслями, он сделал ряд «важных наблюдений»: крупные тела быстрее всего падали в воронку, а цилиндры падали медленнее, чем другие предметы того же размера.

Он привязал себя к бочке и – вопреки здравому смыслу, вопреки всем инстинктам выживания, но рационально следуя последствиям своего наблюдения, – бросился в море.

Лодка погрузилась «в буйство пены внизу», а он кружился на краю, пока водоворот не утих. Его круговое путешествие привело его от ужаса и восхищения к наблюдению и надежде. Когда спутники вытащили его на берег, он изменился, словно «странник из страны духов». Его «черные как перья ворона» волосы побелели.

Никогда еще научный метод не получал такого драматического одобрения. Моряк, заняв эмоционально заряженную, но контролируемую позицию стоической отрешенности посреди хаоса, демонстрировал вариант «объективности», которую наука эпохи По прославляла как одно из своих высших достижений. Она позволяла ему наблюдать важные факты и, подобно Бэкону, находить стоящий за ними закон, а затем действовать. Здесь отстраненность приносила не ужасающую изоляцию, как в «Человеке толпы», а спасение.

Подобно бочке моряка, Graham’s стал судном, которое должно было провести По через шторм. Помимо материальной стабильности эта должность обеспечивала весьма заметную платформу для его художественной и критической программы. Он утешал себя тем, что The Penn всего лишь на время отложен. Грэм, к слову, даже обещал поддержать его в этом начинании – разумеется, после того, как его собственный журнал возымеет успех.

Наука (можно ли ее так назвать?) о критике

В Graham’s[41] По опубликовал целый поток рассказов, стихов и блестящих, порой безжалостных рецензий на современные издания. Рецензируя сатиру на американских писателей «Шарлатаны Геликона», он заявил: «Как литературный народ, мы представляем собой одного огромного блуждающего жулика». По предложил свои суждения в противовес кликам и «котериям», стоящим за «системой надувательства». Эти суждения он применял и к научно-популярным произведениям, сравнивая лорда Брума, самого влиятельного популяризатора науки того времени, с Кольриджем: «Он мог бы сделать многое, если бы довольствовался малым». Эссе Брума не отличались «методичностью» и «достоверностью». Их бы «лучше написал любой из множества живых савантов», включая, предположительно, самого По.

Более эффективной, по его мнению, оказалась «Пантология» профессора местного университета и выпускника Вест-Пойнта Розуэлла Парка. «Систематический обзор человеческого знания» можно назвать «наукой обо всем», портативным обзором непрерывно множащихся отраслей науки. Вспоминая свою собственную борьбу с «бесконечными, нестабильными и, как следствие, неприятными классификациями» конхиологии, По одобрил «Пантологию» как руководство исследователя в эпоху молниеносных научных перемен. «Для человеческого знания в целом это то же самое, что карта мира для географии».

В ноябре 1841 года По придал импульс своей репутации национального литературного критика, обновив начатую им в Southern Literary Messenger серию «Автография». В ней ксилографии с подписями авторов сопровождались анализом их характера и творчества – обычно юмористическим, часто хвалебным, иногда острым. Он подпитывался зарождающимся культом знаменитости и сопутствующим ему увлечением френологией и другими методами анализа характера (как По рассказывал другу, когда его собственную голову осмотрели френологи, они говорили о нем «с такой экстравагантностью», которую ему «стыдно повторять»). Первая часть вызвала сенсацию, и редактор нью-йоркского The New World позаимствовал ксилографы для перепечатки.

Бостонцы, однако, возмутились непочтительным отзывом По о литературе страны. Он оскорбил Ральфа Уолдо Эмерсона, бывшего унитарианского священника и лидера школы трансценденталистов, который стремился пробудить в своих слушателях неустранимую индивидуальность и причастность к «мировой душе». По отнес Эмерсона к «классу джентльменов, которых мы не можем терпеть – мистиков ради мистицизма». Другой трансценденталист, Орест Браунсон, по его словам, «не вполне преуспел в убеждении себя в тех важных истинах, которые он так стремится внушить своим читателям». Однако самым страшным преступлением По против Бостона стало обвинение в плагиате Генри Уодсворта Лонгфелло, любимого лауреата поэтических премий и профессора Гарварда: «Все его хорошие качества – высшего порядка, а его грехи – это главным образом жеманство и подражание, причем подражание иногда переходит в откровенное воровство».

В ответ газета Boston Daily Times осудила «догматизм, эгоизм и другие – измы» По, «столь же оскорбительные». Он был «литературным диктатором», самоназначенным «генеральным цензором американских авторов». Критик Эдвин Уиппл осуждал литературное язычество По: «Мы бы с таким же успехом обратились к новозеландцу за правильными взглядами на христианство, как к мистеру По за правильной критикой».