Джон Треш – Эдгар Аллан По. Причины тьмы ночной (страница 26)

Во время своих лекций Комб умалчивал о том, что в опубликованном позже отчете о своем путешествии он назвал «раковой опухолью» рабства. Его поразило – как и «английских леди», которых Генри встретил в Лондоне, – что многие белые американцы из среднего класса воспринимали отмену рабства как опасную и экстремальную позицию. Например, в «респектабельной» прессе аболиционистов обвиняли в беспорядках 1838 года в Филадельфии, когда недавно открытый Пенсильванский зал Общества борьбы с рабством был сожжен сразу после открытия. В первые дни в зале проходили лекции по метеорологии Джеймса Эспи, хотя члены лектория «очень старались» дистанцироваться от любой позиции по рабству. После выступлений Уильяма Ллойда Гаррисона и Анджелины Гримке перед расово смешанной толпой, насчитывающей до трех тысяч человек, здание вспыхнуло. Прибывшие пожарные команды не дали пламени перекинуться на соседние здания, но при этом стояли в стороне, наблюдая, как рушится крыша.

Несмотря на возражения против рабства, Комб получил теплый прием у профессора медицины Сэмюэла Мортона. С помощью своего бывшего студента, врача из Алабамы Джосайи Нотта, а также международного расхитителя могил и самопровозглашенного «египтолога» Джорджа Глиддона, Мортон провел годы, собирая черепа со всего мира – с полей сражений, из гробниц и колониальных захватов. Он очищал и опорожнял их, наполнял картечью и семенами, чтобы измерить их объем, и составил рейтинг «вместимости черепа», который, по его мнению, мог соответствовать размеру мозга и интеллекту. Учитывая предубеждения Мортона, неудивительно, что черепа европейцев оказались на первом месте, а африканцев – на последнем. Отвратительная коллекция Мортона из сомнительных черепов и «этнологической науки» была позже использована в качестве эмпирического доказательства «естественной» основы рабства.

Во многих отношениях научные формы Комба и Мортона могли послужить основой для обвинений в шарлатанстве, поскольку они противоречили трезвому видению науки Бейча и Генри. Комб охотно добивался общественного признания и денег своими увлекательными лекциями. Френология, хотя и была принята многими (По считал, что она «обрела величие науки»), подвергалась многочисленным интерпретациям и преследовалась противниками. Фредерик Дуглас в конце концов воспользовался аргументами френологии, но упорно отделял эту науку от попыток Мортона и его коллег создать «этнологическую» теорию о существенных расовых различиях и иерархии.

И Комб, и Мортон с удовольствием брались за потенциально скандальные темы. Они стали известны не столько своей убежденностью в том, что характер и интеллект можно прочесть по черепам и произвольным расовым категориям (понятия, в значительной степени принятые за данность в эпоху «среднего расизма»), сколько своей защитой науки, свободной от чудес и божественного вмешательства. Оба отстаивали «униформистский» взгляд на природу, полагая, вместе с геологом Чарльзом Лайелем, что все природные явления – от подъема и спада уровня воды до движения планет и зачатков характера – управляются постоянными законами. Теологические доктрины могут помочь в решении моральных вопросов, но не нужны при работе с природными фактами.

Мортон использовал черепа для поддержки теории «полигенизма», основанной на мнении, будто различные расы являлись отдельными видами, созданными в разные моменты. Эта точка зрения прямо противоречила библейскому рассказу о едином акте творения. Исследователи, придерживающиеся Писания, сторонились теории Мортона, в то время как немецкий натуралист Фридрих Тидеман использовал те же краниологические методы для аргументации в пользу единства человеческого рода и против рабства. Полигенизм был напрямую оспорен в 1830-х и 1840-х годах в этнологических работах афроамериканских авторов Роберта Бенджамина Льюиса, Осии Истона и Джеймса У. К. Пеннингтона, которые основывали свои исторические оценки африканской цивилизации – и осуждение преступления рабства – на моногенетической версии сотворения мира.

Несмотря на намеки на теологическую погрешность, и Комб, и Мортон пользовались уважением исследователей всего мира как ученые мужи. Мортон был коллегой Бейча по университету и многолетним президентом Филадельфийской академии естественных наук. Потрясенный посещением «американской Голгофы» Мортона, швейцарский натуралист Луи Агассис высоко оценил «серию из шестисот черепов – в основном индейских – всех племен, которые сейчас населяют или ранее населяли Америку», как «стоящую путешествия в Америку». Впоследствии Агассис станет горячим сторонником полигенизма и науки о расах, а Бейч и Генри тепло примут его в свою клику элитных ученых. И несмотря на то, что Комб выступал против рабства, он напишет приложение к обзору расовой классификации Мортона «Crania Americana». В 1830-х и 40-х годах границы между легитимной наукой, политической провокацией и угодным толпе шарлатанством было очень трудно определить.

Наемный естествоиспытатель

Эдгар А. По приехал в Филадельфию в 1838 году. Будучи всего на три года моложе Бейча, он тоже вырос среди элиты своего города и получил прекрасное образование. Теперь, однако, он стал обедневшим аутсайдером – как и Генри в юности – и искал признания и стабильности. Его деятельность в Филадельфии будет тесно связана с работой Бейча и Генри. Все трое стремились поставить американскую интеллектуальную жизнь на стабильную и единую основу, чтобы она могла конкурировать с европейской. Поразительно, но первой публикацией По в Филадельфии – и самой продаваемой за всю его жизнь – оказался научный учебник.

Когда По приехал в Филадельфию вместе с Вирджинией и Марией Клемм, они «буквально страдали от недостатка пищи», живя «на хлебе и патоке в течение нескольких недель». На помощь им пришел друг По Джеймс Педдер, занимавший хорошую должность на сахарном заводе, очищая сырье, доставляемое с карибских невольничьих островов – его дочери, Бесси и Энн, приехали с подарками для Сисси и Мадди. Педдер также работал редактором журнала The Farmers’ Cabinet, публиковавшего методы улучшения почвы и выращивания урожая – практичного, коммерчески ориентированного издания, где сообщалось и обсуждалось многое из естественных наук той эпохи. Педдер изучал свекловичную промышленность во Франции и планировал ввести свекловичный сахар в Штатах.

Педдер помог Эдгару По найти подработку: его старые друзья в Балтиморе, Натан Брукс и Джозеф Снодграсс, публиковали его статьи в «Американском музее науки, литературы и искусства». Надеясь получить государственную должность, в июле 1838 года По написал романисту Джеймсу Кирку Полдингу, который стал военно-морским министром Ван Бюрена. Он надеялся «получить самую неважную должность клерка в вашем распоряжении – любую, морскую или сухопутную». Увы, удача ему не улыбнулась.

К сентябрю 1838 года семья По переехала в небольшой дом на Локуст-стрит, с садом, подходящим для домашнего олененка, которого друг предложил в подарок Вирджинии: «Она хочет, чтобы я поблагодарил вас от всего сердца, – но, к несчастью, я не могу указать способ передачи». Ему пришлось довольствоваться тем, что он представил, как «малыш <…> щиплет траву перед нашими окнами». Педдер предложил более полезный подарок: знакомство с естествоиспытателем, нуждающимся в помощи писателя.

Томас Уайатт, лектор и школьный учитель из Делавэра, опубликовал в издательстве Harper & Brothers большой учебник по конхиологии – классификации раковин моллюсков. Учебник Уайатта опирался на предыдущие работы французских биологов Ламарка и Бленвиля. Ему также помогал Исаак Леа, издатель и натуралист из Филадельфии.

В 1830-х годах геология оставалась одной из самых популярных отраслей науки, и не в последнюю очередь из-за растущего промышленного значения угля. Геология и конхиология были тесно связаны: знание того, какие раковины и камни сочетаются друг с другом, позволяло выстраивать геологические пласты как последовательные главы долгой истории Земли. Исаак Леа, чья страсть к естественным наукам подогревалась дружбой с геологом Ларднером Вануксемом, писал, что геология и конхиология, «родственная ей наука», открывают «предметы наивысшей важности, доскональное знание нашей космогонии», или происхождения Вселенной. Более радикально настроенный поэт и натуралист Эразм Дарвин взял за символ своей семьи фразу econchis omnia – все из раковин.

У Леа открылись глаза на чудо творения, когда он впервые осмотрел ящик с раковинами из Китая и Огайо: он не знал, «как жили раньше на Божьей земле». Леа опубликовал «Описание шести новых видов рода Unio» – раковин пресноводных мидий – для Американского философского общества и стал, наряду с Сэмюэлом Мортоном, одним из ведущих деятелей Академии естественных наук Филадельфии, основанной в 1812 году как менее формальное и более инклюзивное научное общество, чем патрицианская АФО.

В 1832 году, как и многие американцы его поколения, углубленно изучавшие научные темы, Леа отправился в путешествие по Европе. Он присутствовал на втором заседании БНО. Как Бейч и Генри четыре года спустя, он встретился с Фарадеем, Брюстером и Бэббиджем. Геолог «Бриджуотерских трактатов» Уильям Бакленд сказал ему, что «процветание Англии основано на ее угольных шахтах» и «после их истощения она вернется к своему первоначальному варварству». Когда Бакленд насмехался над мизерными запасами угля в Америке, Леа развернул геологические карты, чтобы продемонстрировать «практически неограниченное количество антрацита и битуминозного угля в Северной Америке» – обещание превзойти англичан в богатстве и цивилизации (и угольном дыме).