Джон Треш – Эдгар Аллан По. Причины тьмы ночной (страница 25)
Перед открытием школы попечители Жирара оплатили Бейчу поездку по Европе для изучения систем образования – точно так же, как Джозеф Генри путешествовал с целью приобретения инструментов и книг для своих курсов. Друзья встретились в Лондоне, где они общались с известными учеными. При содействии Чарльза Уитстона и Майкла Фарадея они продемонстрировали мощную батарею Генри, создавая искры из термоэлектрического тока: «Ура эксперименту янки!» – воскликнул Фарадей (по крайней мере, по словам одного из студентов Генри). Фарадей познакомил Генри с аппаратурой, используемой им в экспериментах, и показал ему большие батареи в подвале Королевского института, которые Хамфри Дэви соединил проводом с театром наверху, чтобы ошеломить зрителей электрическим светом.
Бейч без проблем вошел в состав Королевского общества: в этом помогли рекомендательные письма, свидетельствующие о его научных заслугах и знаменитом предке. Генри был рад, что научная репутация его опередила, хотя его беспокоили разговоры с «английскими леди», оспаривающими его поддержку рабства. «Они не понимают наши предрассудки в отношении афроамериканцев, – жаловался он, – и не видят, почему им нельзя получить все привилегии белого человека».
В Париже Бейч проникся симпатией к Франсуа Араго, астроному и секретарю Академии наук. Будучи близким доверенным лицом Гумбольдта, Араго использовал свой научный авторитет в Национальном собрании, чтобы выступать в поддержку рабочих и демократических реформ, а во время революции 1848 года возглавил законодательную кампанию за прекращение рабства во Франции и ее колониях. Генри не умел говорить по-французски и считал парижан – с их обедами на открытом воздухе, бутиками и садами с «мраморными статуями, во многих случаях совершенно обнаженными» – «жителями почти другой планеты».
Еще больший конфуз ждал его в Ливерпуле на собрании Британской научной ассоциации (БНА) в 1837 году. БНА была основана в 1831 году группой «джентльменов науки», куда входили Дэвид Брюстер, Чарльз Бэббидж и Уильям Уэвелл, под влиянием аналогичной немецкой организации, созданной Гумбольдтом и биологом Лоренцем Океном. Собираясь каждый год в разных городах, БНА собирала исследователей из всех областей естествознания для обсуждения результатов и создания дружеских связей.
Генри был счастлив, что его, наряду с немецким химиком Юстусом фон Либихом и швейцарским физиком Огюстом де ла Ривом, выделили как выдающегося иностранного участника. Но после его лекции о «внутренних усовершенствованиях» Америки в области железных дорог и каналов, в ходе которой он вспомнил о девятичасовом путешествии на пароходе по Гудзону из Нью-Йорка в Олбани, один из ведущих заседания «вскочил» и отрицал возможность такой высокой скорости.
Оппонент, Дионисий Ларднер – лондонский лектор по механике – привел весь зал в «состояние смятения». Когда коллега укорил Ларднера за неуважение к «джентльмену и иностранцу», Генри заявил, что не заслуживает особого отношения из-за того, что он иностранец. Истина и наука, по его мнению, не должны знать страны. Его благородные чувства были встречены аплодисментами.
Но даже через год после возвращения на родину эта история не оставила Генри равнодушным. Его раздражало «низкое мнение» европейцев об американской науке. Хотя он был рад теплому приему многих физиков, его европейское турне показало, какой путь предстоит пройти стране, прежде чем стать равной в науке на международной арене.
С целью борьбы с «великим предубеждением» против американской науки Генри все больше склонялся к планам Бейча по организации науки в национальном масштабе: «Я все больше склоняюсь к вашему мнению, что настоящие рабочие люди науки должны делать общее дело».
Бейч начал в Филадельфии. Когда он вернулся домой, Колледж Жирар все еще не был официально открыт. Бейч принял вторую должность суперинтенданта Центральной средней школы – еще один эксперимент в области государственного образования. Вскоре его ученики стали проводить астрономические наблюдения с помощью установленного им мощного телескопа, а также ежедневные наблюдения в магнитной обсерватории, созданной им на территории Колледжа Жирар в рамках гумбольдтианского «магнитного крестового похода».
Бейч также использовал свои политические связи, чтобы получить от штата Пенсильвания четыре тысячи долларов на термометры, барометры и дождемеры, которые были распространены по всему штату среди наблюдателей, отправлявших свои записи члену «клуба» Джеймсу Эспи, что сделало его первым в истории Америки государственным метеорологом. Бейч и его друзья все прочнее увязали в международных сетях наблюдателей за землей и небом.
Политические противники вынудили Бейча уйти с поста директора и Колледжа Жирар, и Центральной школы. Эти распри, вызванные враждебным отношением джексонианцев к финансируемому государством образованию, как никогда убедили его в необходимости «великой системы общественного образования, достойной покровительства и поддержки свободного и просвещенного народа», тесно интегрированной в хорошо финансируемую национальную программу научных исследований. Бейч вернулся в университет, выжидая, когда появится еще одна возможность реализовать свое видение национальной науки. И когда такая возможность появилась, он сразу же за нее ухватился.
Чтение черепов на публике
Генри и Бейч обнаружили одно огромное препятствие на пути к своим целям: они называли его шарлатанством. Издательства и лекционные залы, получавшие прибыль от таких диверсий, как «Лунная мистификация» или шахматиста Мельцеля, также освобождали место для патентованных лекарств, вечных двигателей, астрологической метеорологии и безумных теорий от археологии до зоологии.
Генри и Бейч были убеждены, что диковинные, непроверенные, часто намеренно провокационные заявления шарлатанов – фальсификаторов и мошенников – вытесняют работу серьезных ученых. Как писал Генри Уитстону: «В этой стране мы перегружены шарлатанством. Наши газеты пестрят фальсификацией, и каждый, кто может жечь фосфор и демонстрировать несколько экспериментов классу молодых леди, называется человеком науки». Вспоминая их европейское турне, он сказал Бейчу: «Шарлатанство нашей страны поразило меня гораздо больше, когда я только вернулся, чем раньше или даже сейчас. Я часто думал о вашем замечании, которое вы имели обыкновение высказывать, что мы должны подавить шарлатанство, иначе шарлатанство подавит науку».
Однако инструментов, необходимых для «подавления шарлатанства», остро не хватало. Американские публикации требовались для обеспечения приоритета: для того, чтобы открытия попали в печать и стало ясно, кто сделал их первым. Не меньший ущерб американским научным интересам наносило «отсутствие международного права копирования». Издатели могли «безнаказанно воровать» работы иностранных авторов, лишая американских писателей «надлежащей компенсации в деньгах и признании». Генри жаловался: «Я не могу написать для моего класса и классов других колледжей учебник, где бы я смог изложить собственные теории». Однако Генри считал, что Соединенные Штаты еще не готовы к такой общественной организации, как БНА: беспорядочное собрание «тех, кто называет себя учеными, закончится лишь нашим позором», говорил он.
Более того, выявление отличий между истинной наукой и беспорядочным «шарлатанством», представляло сложную задачу. Науку в основном доносили до публики – обычно за небольшую плату – популярные писатели и лекторы в библиотеках и других общественных залах. Некоторые из них действительно были обманщиками-шарлатанами, которых презирали Генри и Бейч. Но другие получили признание коллег как «настоящие рабочие люди на пути науки». В отличие от Бейча и Генри, эти ученые были готовы использовать возвышенную риторику, яркие и тактильные демонстрации, а также моральные и политические призывы, чтобы заинтересовать свою аудиторию. Они также не отказывались вызывать общественные споры и даже скандалы своими взглядами.
В конце декабря 1838 года – сразу после приезда Эдгара По – в город прибыла научная суперзвезда из Эдинбурга, Джордж Комб, чтобы прочитать лекции в Филадельфийском музее Пилса для сотен слушателей. Он занимался френологией[32], систематизированной в его книге-бестселлере «Строение человека». Этот уверенный в себе пресвитерианец, ученик Галла и Спарцхайма, являлся ведущим в англоязычном мире сторонником науки о шишках на голове. Он утверждал, что, анализируя свой характер и характер других людей, а также культивируя положительные эмоции, можно развить органы мозга, чтобы стать еще более добродетельным, разумным и продуктивным. Его лекции несли послание о самосовершенствовании, идеально подходящее для целеустремленной аудитории Филадельфии.
В Филадельфии Комб жаловался на американский обычай аплодировать ногами – гораздо более многочисленные зрители в зале над ним топали в знак признательности во время выступления афроамериканского композитора Фрэнка Джонсона и его группы. Еще одним неудобством стала задержка с прибытием его коллекции образцов голов и черепов, отправленных из Нью-Йорка. Комбу пришлось обходиться теми, что нашлись у филадельфийских коллег, включая краниолога Сэмюэла Мортона, который одолжил ему несколько черепов, и Николаса Бидла, одолжившего френологическую голову, купленную во время турне Франца Галла в 1802 году.