Джон Треш – Эдгар Аллан По. Причины тьмы ночной (страница 22)

Книга подчеркивает ненадежность органов чувств, проводя читателей через перечень измененных состояний сознания. Когда Пим задыхается под палубой, ему снятся змеи, демоны и пустыни; голодая на потерпевшем крушение корабле, он впадает в «состояние частичного бесчувствия» с видениями «зеленых деревьев, волнистых лугов со спелым зерном, процессий танцующих девушек, войск кавалерии и других фантазий». Его первое приключение на борту лодки «Ариэль» (имя знакомого волшебника Просперо в «Буре») устанавливает нарколептический ритм, в котором Пим впадает в транс или состояние видения, а затем, пошатываясь, возвращается в сознание.

Неоднократно уводя читателей от ложной видимости к скрытой реальности, По показывал, как материальные условия – опьянение, голод, ожидание – влияют на душевное состояние. Этот психологический акцент придал философское измерение «объясненным готическим» романам Энн Рэдклиф и Горация Уолпола. Однако, как и в «Исповеди» де Квинси, истина у Пима являлась подвижной целью. «Совершенно бесполезно строить предположения, – отмечал он, – когда все вовлечено и, без сомнения, навсегда останется вовлеченным в самую ужасающую и непостижимую тайну». За каждой видимостью может скрываться контрастная глубинная реальность, в то время как причины этой реальности остаются под вопросом. Иллюзии и недостоверные откровения увлекают Пима и читателя за собой сквозь лихорадочный сон знамений и чудес, крушений, погребений и выздоровлений.

Письмо наоборот

По всегда уделял большое внимание типографике и физическому оформлению своих произведений – их видимой «композиции». Так же, как он писал свои рукописи точным и мелким почерком, напоминающим шрифт, он тесно сотрудничал с печатниками и наборщиками. Бросающаяся в глаза типографская раскладка титульного листа книги Пима как бы взывает к расшифровке, предполагая некий смысл ее визуального облика. Копия французского перевода отражается в зеркале на картине 1937 года Рене Магритта – художника, одержимого идеей отношений между образами, словами и вещами: симметрия оригинального титульного листа По приглашает присмотреться внимательнее.

Восемь слов основного заголовка парят над более плотным и мелким шрифтом подзаголовка. Если смотреть слегка расфокусированным взглядом – или косо – можно увидеть, что заголовок образует полукруг, зеркально отраженный сужающимся, слегка округлым скоплением текста внизу. Заголовок и первая часть подзаголовка кажутся двумя полушариями земного шара: верхнее – преимущественно белое, нижнее – преимущественно черное. Взгляд устремляется вниз, к надписи «STILL FARTHER SOUTH», которая с некоторыми неровностями опускается к издателю и дате – записи о рождении книги. Это краткое визуальное путешествие предвосхищает маршрут, который история проложит к подножию Земли и, возможно, к удаляющейся точке происхождения – прямо со страницы.

Теперь посмотрите еще раз. Видите ли вы четыре строки заголовка, образующие два ряда парусов, с подзаголовком в виде корпуса лодки? Представьте себе прямую линию, проведенную параллельно той, что образует слова «EIGHTY-FOURTH PARALLELEL OF SOUTHERN LATITUDE». Так вы увидите, как следующие группы слов повторяют в меньшем масштабе и в перевернутом виде форму блоков текста выше. Теперь мы видим лодку и ее отражение вместе с парусами, как бы издалека через мерцающее море: подходящая иллюстрация к предстоящим морским приключениям, а также их удвоениям, инверсиям и иллюзиям.

Симметрия и инверсия глубоко запечатлелись в памяти Пима. Как По знал по опыту, подготовка страниц к печати требовала от наборщика выстраивать буквы и слова в обратном порядке. Это означало писать и читать задом наперед – зеркальный эффект, который легко мог испортиться из-за неправильного распознавания или перестановки букв.

По включил эту симметрию и обратный порядок в структуру «Пима». Его двадцать пять глав делятся пополам, складываясь друг на друга. События в первых двенадцати главах отражают события, происходящие на том же расстоянии от центра в последних двенадцати. В среднем абзаце 13-й главы – центральной главы книги – «Грампус» пересекает экватор, лучший друг Пима, Август, умирает, а судно переворачивается. Каннибалистический пир в предыдущей главе – ужасающая пародия на Тайную вечерю – находит отклик в последующей главе, с отплытием корабля из гавани Рождества и символическим возрождением Пима. Если раньше они дрейфовали над экватором, умирая от голода, то теперь они дрейфуют под экватором среди островов с обильной пищей. Точно так же мятеж на «Грампусе» параллелен восстанию на Тсалале, а обреченное плавание на маленьком судне «Ариэль» в начале перекликается с плаванием на каноэ в конце.

Книга в целом воплощает риторическую фигуру хиазма, когда элементы фразы повторяются в обратном порядке – например, «говори то, что имеешь в виду, и подразумевай то, что говоришь». В примечании редактора предложено значение форм, прорисованных пропастями Тсалала – образы, которые могут образовывать слова, а на титульном листе приведены слова, которые могут образовывать образы. Первая и последняя страницы обволакивают это словесное путешествие.

Зловещие пары [25]в книге намекают на скрытые истины о податливой природе реальности. В начале книги Пим говорит об извращенных желаниях, которые толкают его в море, о видениях «кораблекрушения и голода, смерти или плена среди полчищ варваров». В параллельной, последней главе, когда он висит на скале и представляет, что отпускает руки, он обнаруживает, что фантазии создают реальность и оживляют воображаемые ужасы. К этому моменту его страшные видения действительно сбылись, его «причуды» создали «собственную реальность». Во второй половине книги Пим как будто проходит через преувеличенные проекции разума. Он встречает собственные мысли и фантазии, но увеличенные, перевернутые, слитые с пейзажем – как будто пропущенные через искаженное зеркало, калейдоскоп, камеру-обскуру или волшебный фонарь.

Точно естественный теолог, Пим ищет доказательства божественного замысла или провиденциального плана за своим опытом. Например, он сомневается, что «цепь явных чудес» на Тсалале является «исключительно делом рук природы», намекая на то, что они могут быть сотворены Богом. Однако однозначного откровения не происходит. В центральной главе, измученный и голодный, но спасенный после кораблекрушения, он размышляет об ужасах, которые ему пришлось пережить. По сравнению с ними его нынешние страдания кажутся «не более чем обычным злом». В итоге он делает вывод: существует либо добро, либо зло.

Другими словами, любая сущность и наше суждение о ней зависит от других сущностей, с которыми она сравнивается и по отношению к которым она находится. Эта тема нашла свое место в зеркальном отражении между моряками «Джейн Гай» и тсалалийцами. Пим и другие «цивилизованные» люди превратились в каннибалов, а туземцы оказались не более доверчивыми или дикими, чем белые спекулянты. Если книга и подразумевала расовую аллегорию, то это могла быть аллегория общего проклятия.

Последняя фраза – «Я вырезал это на холмах, и месть моя во прахе скалы» – наводит на мысль, что несчастья Пима можно рассматривать как доказательство того, что Бог творил не из щедрости и благожелательности, а из какого-то непонятного божественного желания отомстить. В конце концов, гравировка материи порождающим Словом и превращение духа в пыль стали причиной безграничных человеческих страданий. Возможно, к еще более жестокой «мести» творца – будь то Бог или По – можно причислить невозможность отыскать ни конечный план, ни искупительный замысел, даже невзирая на манящие намеки на каждом повороте пути. Герман Мелвилл развил уроки Пима о неоднозначности откровения в романе «Моби Дик».

Мореплавательный роман Эдгара По использовал замечательную литературную точность, чтобы поставить ряд вопросов, на которые он отказывался отвечать. Его смысл вылился в определенную тайну.

Американские рецензенты нашли в «Пиме» как ужасы, так и немалое сокровище. The New York Gazette предположила, что настоящим автором книги был Ричард Адамс Локк, «весьма изобретательный автор большого лунного надувательства». Локк в письме поблагодарил редактора, но отдал должное По. Несколько других газет отметили сходство Пима с Крузо, Гулливером, Синдбадом и сказочным бароном Мюнхгаузеном.

Британская реакция оказалась более восторженной и более доверчивой. Джордж Патнем утверждал: «Серьезность названия и повествования ввела в заблуждение многих критиков, а также нас самих. Нельзя не отметить целые колонки новых «открытий», включая найденные на скалах иероглифы». The Spectator похвалил его «знания в области мореплавания и схожую с Дефо видимость реальности», а The Gentleman’s Magazine достаточно двусмысленно отнес книгу к рубрике «Литературный и научный интеллект».

Отныне самую большую важность для Эдгара По представляла одна аудитория: читатели в Филадельфии. Еще до выхода книги он покинул Нью-Йорк и отправился на юг в надежде на лучшие возможности. В Филадельфии Alexander’s Weekly Messenger назвал книгу «умной феерией», а Family Magazine заявил, что если читатель хочет «отправиться в исследовательскую экспедицию на южный полюс, ему достаточно взять в руки повествование Артура Гордона Пима, и если его не поведут к полюсу с научной точки зрения, то он, по крайней мере, окажется в ситуации, где наука больше не нужна и не полезна».