Джон Толкин – Сказки английских писателей (страница 27)

Поэтому самое большее, что она могла себе позволить, это в ночной рубашке поплескаться при луне под самым окном, причем на привязи и под чьим-нибудь присмотром.

«Ах если бы мне обрести мой вес, — думала она, глядя на воду, — я бы так и метнулась из окна вниз головой в мою милую влагу, как огромная морская птица! Эх!»

И только ради этого ей хотелось быть, как все люди.

Любить воду её побуждало еще и то, что только в воде она могла наслаждаться полной свободой. Потому что гулять она не смела без особой свиты, в которую входил полуэскадрон гусар на случай пресечения всяких вольностей, которые мог допустить ветер. Годы шли. Король старел и становился все осторожней и предусмотрительней. И наконец он вообще запретил дочери выходить из дворца без двух десятков шелковых лесок, прикрепленных к двум десяткам мест на её одежде и удерживаемых двумя десятками почтенных дворян. О конных прогулках, разумеется, и речи быть не могло. Но стоило ей нырнуть в воду, как прости-прощай все эти церемонии!

Благое действие воды на принцессу, а особо надежда, что со временем влага восстановит её весомость, побудило даже Бум Тамтама и Ллихаскаталу прийти к согласию и рекомендовать королю зарыть принцессу в землю годика этак на три. Мудрецы полагали, что если влага столь целебна для принцессы, то земля, как более старший природный элемент, будет еще целебней. Но король целиком находился в плену грубых предрассудков и не дал согласия на этот опыт. Не преуспев в этом, ученые мужи, опять же придя к согласию, выдвинули иное предложение, и впрямь замечательное, если учесть, что на стороне каждого из них выступали непримиримо противоборствующие научные школы. Они заявили, что, если влага внешнего происхождения и та оказывает столь благотворное действие, то влага, порожденная в глубинах души, принесет принцессе полное исцеление. Короче говоря, если бедняжка принцесса опечалится и найдется средство довести её до слез, к ней вернется её утраченный вес.

Но как этого добиться? Тут все старания ученых зашли в тупик. Довести принцессу до слез было так же невозможно, как и восстановить её весомость. Было послано за нищим, знающим все тайны этого ремесла.

Ему велели разучить наижалобнейшую повесть о своих несчастьях. Из дворцового маскарадного запаса ему доставили все, что только он пожелал, и обещали умопомрачительное вознаграждение в случае успеха. Но все понапрасну. Принцесса слушала-слушала исповедь нищего, полную высоких художественных достоинств, рассматривала-рассматривала его неописуемый наряд, терпела-терпела и наконец не выдержала — залилась смехом, сотрясаясь, вскрикивая, даже взвизгивая от непочтительного хохота.

Чуть придя в себя, она приказала фрейлинам выгнать беднягу вон и гроша медного ему не давать! Сам вид попрошайки, потерпевшего сокрушительное поражение, стал его высшей местью принцессе: от неудержимого хохота с ней сделалась истерика, и отходить её стоило большого труда.

Королю нестерпимо хотелось по-настоящему проверить предсказание ученых, и однажды он, приведя себя в ярость, ворвался в комнату к принцессе и закатил дочери мерзкую порку. Но в ответ ни слезинки. Дочь набычилась, её смех зазвучал как-то по-особенному визгливо — и все. Благонамеренный дряхлеющий истязатель лучшие свои золотые очки надел ради такого случая. Смотрел через них, смотрел и не усмотрел даже тени облачка в ясной голубизне дочерних глаз.

IX. Откуда вытащил, туда и верни!

Должно быть, примерно в это самое время принц, который жил за тысячу верст от Диво-озера, собрался присмотреть себе в жены королевскую дочь. Где он только не побывал, и принцесс находил, и убеждался в этом, и тут же обнаруживал в них какой-нибудь изъян. Разумеется, он не мог жениться на обычной женщине, даже самой красивой, а достойной принцессы все не находилось. Трудно сказать, был ли сам принц таким верхом совершенства, чтобы иметь право требовать того же в ответ. Он был хорош собою, отважен, благороден, умел себя вести, как все принцы, и это все, что я могу сказать.

Во время своих странствий случалось ему краем уха слышать рассказы о нашей принцессе.

Но поскольку рассказчики упоминали, что она во власти злых чар, принц и не мечтал, что она его очарует. И впрямь, что делать принцу с принцессой, утратившей весомость? Кто поручится, что она больше ничего не утратит? Она может утратить видимость, осязаемость, короче говоря, всякую доступность человеческим органам чувств, так что и не дознаешься, жива она или мертва. И разумеется, никаких дальнейших справок принц о ней не наводил.

И вот однажды в дремучем лесу он отбился от своей свиты. Такие леса в два счета отделяют придворных от принцев, словно сито отруби. После чего принцы отправляются искать счастья. С принцессами такого не бывает, их выдают замуж, не дав им даже попробовать вольной жизни. Это несправедливо, и надо бы время от времени и принцессам давать возможность заблудиться в лесу.

Проблуждав много дней, в один погожий вечер принц заметил, что дремучий лес вот-вот кончится: деревья стали тоньше и сквозь них забрезжил закат. Вскоре принц выехал на вересковую пустошь. Еще немного — и он заметил признаки близкого человеческого жилья, но время было позднее и спросить дорогу было не у кого.

Он ехал еще час, и тут его конь, измученный долгими трудами и голодом, рухнул и не смог подняться. И принц зашагал дальше пешком. Шагал, шагал и добрался до другого леса — не дремучего, а вполне ухоженного, — нашел тропинку, и та вывела его на берег озера. Пока принц шел по тропинке, сумерки сгустились и наступила темнота. Внезапно принц остановился и прислушался. С озера доносились странные звуки. На самом деле это был принцессин смех. Но я уже упоминал, что в её смехе было что-то особенное, потому что для выведения птенцов настоящего сердечного смеха требуется весомость. Уж хотя бы жара земных забот. Возможно, именно поэтому принц принял этот смех за крик о помощи. Окинув взглядом озеро, он увидел в воде что-то белое. Миг, и он сбросил куртку, скинул сандалии и бросился в воду. Вскоре он подплыл к белому предмету, и оказалось, что это женщина. При таком освещении не видно было, что это принцесса, но всё же видно было, что это дама. Чтобы разглядеть, что перед вами дама, много света не требуется.

Я не в силах рассказать, что там вышло.

То ли она притворилась, что тонет, то ли испугалась принца, то ли он ухватил её так, что ей было не вырваться, но ясно одно — он поволок её к берегу самым унизительным образом, совершенно сбитую с толку и полузахлебнувшуюся. Полузахлебнувшуюся, потому что она пыталась при этом кричать и всякий раз вода тут же попадала ей в горло.

В том месте, куда он её подтащил, берег возвышался над водой, но ненамного, и принц с силой толкнул свою добычу вверх, чтобы она приземлилась на ровном месте за подъемом. Но едва принцесса целиком оказалась вне воды, действие её веса прекратилось, и она с бранью и криками взвилась в воздух.

— Скотина!

СКОТИНА!

СКОТИНА!

СКОТИНА! — кричала она. Никому на свете еще не удавалось настолько её разозлить.

Когда принц увидел, как она взлетает, он подумал, что ему отвели глаза и он по ошибке принял лебедь за даму. Но тут принцесса ухватилась за шишку на вершине высокой сосны. Та обломилась, она схватилась за другую и так, хватая шишки горстями и роняя отломившиеся, прекратила взлет. Принц тем временем, не сводя с нее глаз, стоял в воде, забыв, что пора бы и выйти. Как только гребень берега скрыл спускающуюся принцессу от его глаз, он выскочил из воды, вскарабкался на склон и подошел к сосне. Задрав голову, он разглядел, что принцесса неловко перебирается вдоль одной из ветвей к стволу. Стоя в темноте под деревом, принц изумленно прикидывал, что это может быть такое. И вот, добравшись до земли и разглядев принца, стоящего под деревом, принцесса одним броском вцепилась в него и крикнула:

— Вот я папе пожалуюсь!

— Ой, не надо! — ответил принц.

— Нет, пожалуюсь! — упрямо сказала принцесса. — Кто тебя просил тащить меня из воды и швырять в воздух? Я тебе ничего плохого не сделала, а ты!..

— Простите меня. Я не имел в виду ничего худого.

— Не имел, потому что безмозглый! У меня веса нет, а у тебя — ума! Прими моё сочувствие!

И тут принц понял, что набрел-таки на зачарованную принцессу, и мало того, что набрел, но уже успел её обидеть.

Он растерянно молчал, а принцесса гневно топнула ногой с такой силой, что взмыла бы в воздух, если бы не вцепилась ему в плечо, и крикнула:

— Верни меня сейчас же!

— Куда вас вернуть, краса моя? — спросил принц. Он уже почти влюбился в нее. Никому никогда не представала она более обаятельной, чем казалась сейчас, придя в бешенство. И насколько он видел своими глазами (по правде говоря, не слишком много он видел в такой темноте), в ней не было ни единого изъяна, разумеется, за исключением невесомости. Но ни один на свете принц не оценивает принцесс на вес. Вот только прелестна ли у нее ножка? Разве оценишь это как следует по отпечатку стопы в грязи под деревом?

— Куда вас вернуть, краса моя? — повторил принц. — В воду, болван! В воду! — ответила принцесса.

— Извольте! — сказал принц.

Принцессе и так трудно было ходить, а длинное, до пят, одеяние вообще лишило её этой возможности и принудило, держась за принца, плыть по воздуху. Принц брел, сбиваемый с толку вихрями её мелодичной брани, с трудом убеждая себя, что это не волшебный сон. При этом он не торопился, и они вышли к озеру совсем в другом месте, где берег нависал над водой на высоту в тридцать футов, уж не меньше. Они приблизились к самому краю, и тут принц обернулся к принцессе и спросил: