Джон Соул – Проклятие памяти (страница 61)

— И вы, значит, нашли выход, — голос Марша снова стал жестким.

Торрес сделал вид, что не заметил этого.

— Нашел. Мне показалось, что если мы не можем создать машину с мыслительными способностями человека, логично было бы попытаться создать человека со способностями компьютера.

— То есть с памятью того же объема…

— И это тоже. Десять лет назад таких технологий еще не существовало, но сейчас они уже есть. Суть в том, что в мозг вживляется мощный микропроцессор, дающий мозгу доступ к огромным массивам информации и неограниченную способность к логическим вычислениям — сам же мозг осуществляет мыслительные процессы, пока не поддающиеся расшифровыванию и моделированию.

— И вы хотите сказать, что сделали это?

Помолчав, Торрес покачал головой.

— Риск показался мне неоправданно большим, и ставки были слишком высокими. К тому же я понятия не имел, какие это может дать результаты. Вот именно тогда я и начал работать над проектом, конечный итог которого — ваш сын. — Губы его тронула едва заметная улыбка. — Институт мозга не случайно находится в самом сердце Силиконовой долины. Мой проект — высокотехнологичный и очень дорогой, но именно в этой части страны сконцентрировано количество денег, достаточное для его финансирования. Поэтому я обратился со своим проектом к руководству некоторых компаний и сумел заинтересовать их своими разработками. Они согласились дать мне нужную сумму. Поэтому все мои исследования за последние десять лет заключались, в общем-то, в исследовании возможности управления системами человеческого организма при помощи команд и переводе этих команд на язык, понятный мощному, но вполне обычному компьютеру. Потом эти команды закладывались в процессоры. Вот и все.

— Все… — повторил Марш. — Но это совершенно невероятно.

— Не столько невероятно, сколько бесполезно, — Торрес пожал плечами. — На первый взгляд это кажется едва ли не чудом, но… боюсь, случай не совсем тот. Обычно, когда какая-либо из систем в организме человека приходит в расстройство, причиной этого является инфекция, а мозг здесь совершенно ни при чем. Мои же программы, как бы хороши они ни были, могут работать только в здоровом организме. Вот что им совершенно не требуется, так это здоровый мозг. И поэтому, — Торрес понизил голос, — еще в самом начале, десять лет назад, я решил, что проводить такой эксперимент на больном, у которого есть хоть малейшие шансы на выздоровление, я не имею права. Мне годился лишь безнадежно поврежденный мозг, но тело его обладателя должно было быть совершенно здоровым. Это означало, что одних только блоков памяти и вычислительных микросхем будет явно недостаточно. Поэтому я начал разрабатывать программы для поддержания жизненных функций, на это и ушло десять лет.

Открыв ящик стола, Раймонд Торрес извлек оттуда пластиковую коробочку.

— Вот, — он протянул коробочку Маршу. — Если пожелаете, можете взглянуть. Это — родные братья тех самых процессоров, что находятся сейчас в мозге вашего сына.

Взяв коробочку из рук Торреса, Марш хмуро взглянул на нее. Под герметичной пластиковой крышкой в прозрачной жидкости плавали восемь черных зерен, каждое — размером с булавочную головку.

— Это самые мощные процессоры, имеющиеся на сегодняшний день, — продолжал Торрес. — Абсолютно новая технология, в которой я, признаться, мало что понимаю. Для работы им вполне достаточно токов, вырабатываемых человеческим организмом. Мне говорили, что они потребляют меньше энергии, чем сам мозг.

Вертя в пальцах двухдюймовый кусочек пластика, Марш спрашивал себя — неужели он начинает верить в то, что говорит ему этот безумец? Но он уже понимал, что это именно так — и когда наконец он поднял голову, в глазах его стояли слезы.

— Значит, Алекс был прав, — Марш изо всех сил старался, чтобы его голос не дрожал. — Вчера вечером он сказал мне, что, возможно, умер еще до операции… я подумал тогда невесть что, а… значит, это правда…

После долгой паузы Торрес нехотя кивнул.

— Да. По крайней мере, с одной точки зрения. Организм Алекса жив, его интеллект стремительно развивается, но как личность он, к сожалению, умер.

— Нет! — снова вскочив на ноги, Эллен шагнула к столу, за которым сидел Торрес. — Ты же сам сказал, что он поправляется! Что он скоро станет совсем здоровым!

— Он и так здоров — большая его часть, — ответил Торрес. — Его физическое состояние и интеллект можно назвать почти совершенными.

— Но мало того, — возразила сквозь слезы Эллен. — Ты ведь сам знаешь, он начинает многое вспоминать…

— Именно поэтому я и хотел, чтобы вы привезли его ко мне, — тихо произнес Торрес. Он знал — до этого момента он мог говорить только правду, но теперь… Теперь придется солгать.

— Он вспоминает то, что на самом деле не может помнить. Многое из того, что он вспомнил, произошло — если произошло — задолго до его рождения…

— Но он вспоминает, — настаивала Эллен.

Торрес устало покачал головой.

— Нет. Он не может, — просто ответил он. — Прошу тебя, выслушай меня, Эллен. Мне очень важно, чтобы именно ты правильно поняла то, что я говорю.

Неуверенно посмотрев на Торреса, затем на мужа, Эллен шагнула назад и присела на край стула.

— Ты до сих пор не можешь принять многое из того, что случилось — но, как бы ни было трудно, тебе придется сделать это, поверь. Алекс не помнит ничего о своей жизни до катастрофы. Все его так называемые воспоминания — это данные, содержащиеся в банках памяти, которые я вживил в его мозг. Например, когда он в первый раз очнулся после операции, в его мозгу уже содержались сведения, необходимые ему на первых порах. Язык, кое-какие образы — например, вы с Маршем… С того момента он начал усваивать информацию и обрабатывать ее со скоростью мощной вычислительной машины. Именно поэтому, — продолжал он, повернувшись к Маршу, — его интеллект кажется превосходящим обычные человеческие возможности. Гениальный ребенок… Реально же он располагает способностью хранить в памяти все, что он видел и слышал после операции, способностью обрабатывать информацию с нечеловеческой скоростью и точностью, а также — вполне человеческой способностью думать. Становится ли он от этого гением — судить не мне. Но, приобретя все это, Алекс многое и потерял. — Достав — в первый раз за все это время — из ящика трубку, Торрес принялся набивать ее табаком. — И самая серьезная из этих потерь — эмоции. Знаем мы о них немало — известно даже, в каких участках мозга рождаются те или иные эмоции. Можно даже вызывать их искусственно, стимулируя те или иные участки. Однако запрограммировать их я так и не сумел — и поэтому Алекс полностью лишен каких бы то ни было эмоций. Что, — добавил он словно бы невзначай, — и подводит нас к тому, почему, собственно, я говорю вам все это. — Набив трубку, Торрес зажег ее и — тоже впервые за это время — в упор посмотрел на Марша. — Если вы до сих пор принимали все, что я говорил, то, думаю, согласитесь и с тем, что Алекс просто неспособен на убийство.

— Боюсь, что не совсем понимаю вас, — возразил Марш холодно. — Наоборот, судя по тому, что мы здесь услышали, Алекс — идеальный убийца. Ведь он лишен каких бы то ни было чувств.

— Был бы таковым, — согласился Торрес. — Но дело в том, что никаких сведений об убийстве в его программах не содержится, а делать он может только то, что в них есть. Плюс к тому убийство в большинстве случаев — продукт все тех же самых эмоций. Гнева, зависти, страха — и многих других. Но обо всех этих чувствах Алекс не имеет даже абстрактного понятия. Вернее, он знает, что люди испытывают различные чувства, но сам полностью их лишен. В том числе и жажды убийства.

— Если только, — вставил Марш, — его на это не запрограммировать.

— Верно, — согласился Торрес. — Но все равно он проанализирует команду — и если она покажется ему лишенной смысла, он откажется ее выполнять.

Марш поймал себя на том, что с трудом усваивает слова Торреса. Его собственный мозг словно превратился в клубок противоречивых возражений и доводов… Чувства же словно отключились, машинально он определил свое состояние как шоковое. Что удивительного, подумал он тускло. Он мертв. Мой сын мертв — и в то же время его нельзя назвать мертвым. Сейчас он что-то делает, думает о чем-то… а меня, сидящего здесь, убеждают в том, что его вовсе не существует, что он — не более чем… Слово, пришедшее на ум, заставило его вздрогнуть, но, поразмыслив, Марш повторил его про себя сознательно: он — не более чем автомат. Обернувшись к Эллен, он понял — она переживает сейчас то же самое. Поднявшись, он подошел к жене и опустился рядом с ней на колени.

— Он умер, Эллен, — прошептал он.

— Н-е-ет! — застонав, Эллен закрыла руками лицо, тело ее начали сотрясать рыдания. — Нет, Марш, он не должен, не может он умереть… Он не…

Присев рядом, Марш молча обнял жену и прижал к себе, нежно поглаживая ее волосы. Когда он заговорил снова, то обращался уже к Раймонду Торресу — и в голосе его не было слышно ничего, кроме печали и гнева.

— Для чего? — спросил он. — Зачем вы все это с нами сделали?

— Потому что вы сами попросили меня, — в упор глядя на Марша, ответил Торрес. — Вы просили меня спасти ему жизнь — любым доступным мне способом, и я со своей стороны сделал все, что мог. — Тяжело вздохнув, он положил на стол потухшую трубку. — Но делал это я не только для вас. И для себя тоже. Отрицать это глупо — мне нужно было проверить результаты моих трудов. — Он подался вперед, по-прежнему глядя на Марша. — Позвольте мне задать вам один вопрос. Если бы вы оказались на моем месте — что бы вы тогда сделали?