Джон Соул – Проклятие памяти (страница 13)

Потому что, несмотря на все уверения врачей, жуткое ощущение того, что сын мертв, не покидало ее.

По временам она беспокойно вглядывалась в мониторы — ее удивляло, что они продолжают вычерчивать зелененькую кривую — жизнь Алекса.

Ведь он мертв — и по темному экрану должна бежать прямая, только прямая линия…

Потом она долго уверяла себя, что он только спит, а вовсе не умер.

Если бы только он действительно спал…

Нет, он был в коме, и что бы там ни говорили ей, он вряд ли сможет из нее выбраться.

В каком-то уголке сознания назойливый голос без устали твердил ей, что она дожидается не того, когда сын ее откроет глаза и произнесет «мама». Нет — она ждет, когда решится собственной рукой снять с его запекшихся губ респиратор и избавить от страданий — и его, и себя.

Она не помнила, как долго звучал в ней этот мерзкий голос, но понимала, что мало-помалу начинает верить ему. Все равно сегодня, чуть позже — или завтра, может быть — когда результаты всех тестов будут изучены, ей и Маршу придется принять самое трудное решение в их жизни.

Смогут они?

Если мозг Алекса все же мертв, поддерживать в теле его подобие жизни было бы просто жестоко — по отношению к Алексу.

И по отношению к ним.

Она вновь уставилась на приборы, плотным кольцом окружавшие смертное — она была в этом уверена — ложе ее ребенка.

Почему они не дадут ему спокойно умереть?

И тут же поняла — что бы с ним ни случилось, каков бы ни был приговор врачей, умереть ему — она сама — ни за что не позволит.

Потому что если бы могла сделать это — то уже бы наверняка сделала. Возможностей за последние часы у нее было немало. Всего-навсего снять с лица Алекса респиратор. Она умеет отключать сигнализацию. Да и заняло бы это совсем немного времени — одну или две минуты.

Но она не сделала этого. И хотя голос в дальнем уголке мозга продолжал уверять ее, что ее сын мертв, другой голос, возражавший — он жив, и не может умереть, — с каждым часом звучал все громче.

Дверь в палату неожиданно распахнулась и на пороге появилась Барбара Фэннон; тихо прикрыв за собой дверь, она озабоченно взглянула на Эллен.

— Господи, уже восемь утра. Вы же здесь всю ночь, Эллен.

— Я знаю. — Эллен невесело улыбнулась в ответ.

— Марш в кабинете у Фрэнка, первые результаты уже обработаны. Они сказали, что ждут вас, и…

Несколько мгновений Эллен раздумывала, потом медленно покачала головой.

— Нет. Я останусь здесь, с Алексом. Все, что мне… положено знать, Марш и сам мне скажет.

Секунду Барбара колебалась, затем кивнула.

— Хорошо, я передам ему. — Она вышла из палаты, оставив Эллен с Алексом.

— Дела, в общем, плохи, — сообщил Фрэнк Мэллори. — То есть ситуация близка к наихудшей. И боюсь, что…

— Посмотрим. — Шок и усталость последних часов, казалось, лишили голос Марша Лонсдейла какой бы то ни было интонации. Разум — и это удивляло его самого — оставался, однако, абсолютно ясным. Медленно и скрупулезно он еще и еще раз просматривал результаты многочисленных тестов, проделанных за прошедшую ночь, надеясь, что хотя бы один из них даст ему повод сомневаться в мрачных прогнозах Фрэнка.

Но, похоже, Мэллори прав. Положение действительно было критическим.

Наибольшее опасение вызывало обширное повреждение коры головного мозга. Обломки костей, казалось, усеяли его сплошь; кора была словно вспахана ими. Височная область пострадала больше всего — но и лобный и теменной отделы тоже находились не в лучшем состоянии.

— Ладно… я, в общем-то, в этом не специалист, — произнес наконец Марш, не решаясь высказать то, что они с Фрэнком прекрасно знали: пациенты в состоянии Алекса автоматически заносятся в категорию «неоперабельный случай».

Сам Фрэнк Мэллори всегда предпочитал выражаться определенно.

— Марш… если он вообще выживет, он наверняка не сможет говорить и ходить… а возможно, даже и слышать. Зрение, быть может, он сохранит — затылочный отдел поврежден меньше других, ты сам видел. Но это вряд ли ему поможет — он просто не сможет отдавать себе отчета в происходящем вокруг… да даже о себе самом, чего там… И все это, повторяю, — только в том случае, если он все же выйдет из комы.

— Нет, Фрэнк, я не верю в самое худшее, — взгляд Марша, устремленный на коллегу, был холоден.

— Не веришь или не хочешь верить?

— В данном случае это неважно, — бесстрастным тоном ответил Марш. — Для Алекса будет сделано все, на что только способна медицина.

— Само собой, Марш, — пожал плечами Фрэнк. — Ты же сам знаешь — мы все будем стараться сделать для него все возможное.

Марш Лонсдейл, казалось, не слышал его.

— Фрэнк… я хочу, чтобы ты разыскал Торреса из Пало Альто.

— Торреса? — удивился Фрэнк. — Раймонда Торреса?

— А ты думаешь, кто-нибудь, кроме него, сможет помочь моему сыну?

Мэллори молчал, раздумывая, почему именно этому человеку решил Марш Лонсдейл доверить жизнь Алекса.

Родившийся и выросший в Ла-Паломе, Раймонд Торрес был одним и самых одаренных студентов медицинского колледжа, собственно, сомнений в его одаренности никогда ни у кого не возникало. Из Ла-Паломы Торрес уехал давно, сразу после окончания колледжа, и обосновался в Пало Альто, приезжая в родной город лишь иногда, чтобы навестить свою старую мать Марию. Среди старожилов-«калифорниос» ходили сплетни о том, что мать свою Раймонд Торрес не любит. Она, дескать, напоминает ему о происхождении, а именно об этом Раймонд Торрес жаждал забыть больше всего на свете. О нем и так долгое время говорили как о курьезе — парнишка с задворок миссии сумел каким-то образом выбиться в люди.

Однако за годы, проведенные вдали от Ла-Паломы, Торрес сумел приобрести репутацию человека-загадки даже в самых авторитетных медицинских кругах. Для тех, кто относился к нему с почтением, его высокомерие и отчужденность были несомненными признаками гениальности, для противников — типичными «симптомами выскочки», которому приходится отвоевывать себе место под солнцем.

Не подлежал сомнению, по крайней мере, один факт — Раймонд Торрес был одним из крупнейших специалистов в стране по структуре и деятельности человеческого мозга. В последние годы он несколько изменил направление своих исследований — теперь сферой его интересов стали нейрохирургия и некоторые смежные области.

— Но ведь большинство его работ — на стадии эксперимента, — напомнил Фрэнк. — И, думаю, на человеческом мозге он свои методы еще не опробовал.

— Раймонд Торрес, — голос Марша дрожал, и Фрэнк понял, что прежний бесстрастный тон был лишь попыткой скрыть переполнявшее его отчаяние, — Раймонд Торрес знает о человеческом мозге больше, чем кто-либо другой в нашей, черт ее возьми, благословенной стране. Его опыты по восстановлению функций, Фрэнк, — это больше, чем невозможное. То есть и я бы ни за что не поверил в них, если бы мне не довелось самому увидеть результаты. И я хочу, чтобы он сделал это же с Алексом.

— Но, Марш…

Но Марш уже вскочил на ноги, нетерпеливым движением сдвинув на край стола стопку рентгенограмм, распечаток, графиков и разных других бумаг, описывавших и изображавших с разных сторон изуродованный мозг его сына.

— Алекс еще жив, Фрэнк. И пока он жив, я должен помочь ему. Как — неважно. Я не могу просто взять и оставить все это как есть — ты же сам понимаешь, чем это может ему грозить. «Овощ» — помнишь, как нас коробило от этого слова в колледже? А перспектива — ты же сам сказал мне — именно такова. Хуже этого не может быть ничего, Фрэнк, поэтому приезд Торреса — это хотя бы надежда. Позвони ему, прошу тебя. Прямо сегодня. И скажи, что я хочу поговорить с ним. Просто поговорить. Может быть, удастся убедить его приехать.

Видя, что Мэллори все еще колеблется, Марш подошел к нему и осторожно взял за локоть.

— Фрэнк, пойми, Алекс — это все, что у меня есть. Я не могу дать ему умереть. Самому мне тогда жить, будет незачем.

Когда Марш вышел из кабинета, Фрэнк Мэллори поднял трубку и набрал номер клиники в Пало Альто, где находилась лаборатория Торреса. Разговаривали они примерно двадцать минут — и почти все это время он убеждал Торреса в необходимости увидеться с Маршем Лонсдейлом.

Торрес, по обыкновению, не стал ничего обещать, но согласился встретиться с бывшим однокашником и посмотреть пациента.

Фрэнк повесил трубку. В глубине души он надеялся, что Торрес откажет ему.

Глава 5

Марш Лонсдейл приехал в Пало Альто, где располагалась лаборатория Раймонда Торреса, утром. Сколько он ни пытался заставить себя думать только о деле, приведшем его сюда, ощущение безнадежности и тоски все сильнее сжимало сердце.

Здание института, где располагалась лаборатория Торреса, впечатляло еще издали — своим безобразием. Начинали его строить явно как усадьбу, с большим размахом. Последующие владельцы решили пристроить к основному зданию два крыла и, надо отдать им должное, постарались как-то подогнать их под георгианский стиль центральной части. Однако неудачно — в итоге крылья выстроили в функциональном стиле начала века, который выглядел просто-таки худосочным по сравнению с георгианской мощью главного здания. Строение было окружено стриженым газоном с редкими пальмами; о нынешнем предназначении этого своеобразного памятника архитектуры можно было догадаться лишь по медной доске, укрепленной на большом камне у поворота с основного шоссе на дорогу, ведущую к самому зданию. Надпись на доске гласила: «Институт мозга».