Джон Соул – Проклятие памяти (страница 12)

— Сейчас я стараюсь вообще не думать, — огрызнулся Мэллори, — а просто соединяю друг с другом эти вот кусочки того, что еще недавно было человеческим черепом. И должен тебе сказать, Бен, — это все, что я в данном случае могу сделать.

— То есть он не выкрутится?

— Этого я тоже не говорил, — нахмурился Фрэнк. — Дотянул ведь до этого времени.

Бенни кивнул.

— Но, мягко говоря, с нашей помощью. Сними с него сейчас респиратор — и пропало…

— Множество людей дышит через респиратор. Для этого, собственно, их и придумали.

Фрэнк Мэллори свирепо посмотрел на молодого врача, вскоре взгляд его, однако, смягчился. Бенни ни в чем не виноват — он же не знал, как Фрэнк, Алекса Лонсдейла с самого рождения. А больных Бенни не терял еще ни разу. Вот когда это случится с ним в первый раз, тогда он поймет, каково это — наблюдать чью-то смерть и сознавать при этом, что сделать ты ничего, совсем ничего уже не можешь. Хотя Алекс до сих пор с ними — а потому есть слабенькая надежда, что выкарабкается.

— Ладно… зашиваем, потом рентген и сканирование, — кивнул Мэллори интерну.

Десять минут спустя Мэллори уже шагал к кабинету Марша Лонсдейла, на ходу вытирая руки белым мохнатым полотенцем. При виде его возникшей на пороге долговязой фигуры Марш и Эллен с трудом поднялись на ноги — было видно, что сил у них совсем не осталось.

— Он жив, и сейчас его готовят к рентгену, — Мэллори жестом предложил им снова сесть. — Но дела его плохи, Марш. Плохи по-настоящему.

— Давай говори, — голос Марша был лишен какой бы то ни было интонации.

Мэллори нервно пожал плечами.

— Все я тебе не смогу рассказать — потому что многого еще сам не знаю. Повреждение коры мозга — и боюсь, что весьма обширное.

Губы Эллен побелели, но она так ничего и не произнесла.

— Мы уже запустили все тесты, которые только можно, но получить данные будет трудновато — он до сих пор на респираторе и кардиостимуляторе. — Затем, по желанию Лонсдейлов, Мэллори подробно описал характер травм Алекса — ровно, неторопливо, тоном, усвоенным у одного из профессоров, будучи студентом медицинского колледжа. Когда же он закончил, заговорила Эллен:

— Мы… можем сделать для него что-нибудь?

Мэллори отрицательно покачал головой.

— На данный момент — ничего, миссис Лонсдейл. Нужно попытаться как-то… стабилизировать его и выяснить, насколько серьезны полученные травмы. А это мы узнаем скоро — уже утром. Часам к шести.

— Угу, — словно про себя пробормотала Эллен. И затем: — А могу я… увидеть его?

Мэллори кинул быстрый взгляд на Марша, тот кивнул.

— Разумеется, можете. И даже подежурить около него ночью. Никогда ведь не знаешь, в чем нуждается человек, когда он вот в этаком состоянии… но мне кажется, если он каким-то образом поймет, что вы рядом, это может помочь ему.

Взглянув на висевшие на стене часы, Барбара Фэннон долго не могла понять, что за время они показывают, а потом сообразила — пять часов утра. А ей казалось, что с тех пор, как «скорая» привезла в Центр Алекса, прошло не более часа…

А дел, между тем, еще невпроворот.

Нужно сделать все необходимые тесты, и ей самой, Барбаре, постараться, чтобы при этом тело Алекса сохраняло максимальный покой. При рентгене, сканировании, и что там еще Фрэнк Мэллори посчитал необходимым. Вернее, Фрэнк вообще решил сделать все, что возможно, — в итоге Барбаре еще нужно заказать на завтра ультразвук, пункцию, артериографию, ЭКГ… Отказался Фрэнк только от пневмоэнцефалограммы — да и то, Барбара знала, только потому, что для этого тело Алекса пришлось бы привести в вертикальное положение. А в его теперешнем состоянии это было попросту невозможно. Только для того, чтобы связаться со всеми необходимыми службами, Барбаре понадобился почти час. И еще — еще? — были те, кто ждал в приемной реанимационного отделения…

В приемной, правда, стало менее людно после того, как Барбара объяснила им, что до утра какие-либо изменения в состоянии Алекса вряд ли наступят — первые тесты начнутся уже сейчас, но результаты их появятся не раньше завтрашнего вечера.

Без семи пять. Ей, в общем, тоже уже можно идти домой. Все, что нужно, и все, что можно, уже было сделано. Только сейчас Барбара поняла, как же она устала. Проверить в последний раз, не остался ли кто в приемной, и домой… Она толкнула дверь, уверенная, что в приемной никого нет.

И ошиблась, конечно же.

В углу, на покрытом клеенкой больничном топчане, сидела Лайза. Слезы на ее щеках уже высохли, она сидела, выпрямившись и устремив неподвижный взгляд в стену. Рядом стояли, застыв, ее родители. Поколебавшись, Барбара вошла в приемную, захлопнув за собой дверь.

— Может быть, вам принести что-нибудь? — тихо спросила она. — Хотите кофе?

Лайза молча покачала головой.

— Может быть, вам удастся уговорить ее поехать с нами домой? — В зеленых глазах Кэрол Кокрэн сквозило отчаяние, но губы уже складывались в привычную вежливо-извиняющуюся улыбку.

— Но я не могу, мама, — прошептала Лайза. — Вдруг он очнется и сразу спросит, где я?

Сев рядом с Лайзой, Барбара взяла ее за руку.

— Видишь ли… Алекс вряд ли придет в себя именно сегодня…

Лайза смотрела на Барбару, словно не видя ее.

— А вообще… он когда-нибудь придет в себя, доктор?

Барбара прекрасно понимала, что говорить с кем бы то ни было о состоянии Алекса Лонсдейла сейчас преждевременно, но она знала, кто такая Лайза Кокрэн и кем была она для Алекса. Много раз Алекс сидел в ее кабинете, после занятий в школе, ожидая прихода родителей, и восторженно рассказывал Барбаре о Лайзе.

— Не знаю пока, — и, заметив, как метнулся в изумрудных глазах Лайзы ужас, поспешила успокоить ее: — Это значит лишь то, что пока у нас еще неполные сведения о его состоянии…

— А если он… очнется — с ним все будет в порядке, как раньше?

Барбара пожала плечами.

— Этого мы тоже не знаем. Остается только ждать… и надеяться.

— Да, я буду ждать, — тихо сказала Лайза.

— Лучше бы тебе поехать домой и хоть немного поспать, — мягко заметила Барбара. — Обещаю, что сразу тебе позвоню, как только что-нибудь выяснится.

— Нет. Я лучше останусь здесь, — Лайза отрицательно покачала головой. — А вдруг он… Я хочу сказать — он же может очнуться все-таки…

Барбара удержала готовое сорваться с языка возражение. Чего тут — девочка ведь права… Алекс вполне может прийти в себя — очень скоро. А может, и никогда… И вдруг она поняла, что и она, и все в клинике желают только одного — чтобы Алекс поскорее очнулся.

Для них, опытных, умелых врачей-профессионалов, любой пациент в состоянии Алекса квалифицировался обычно как «безнадежный случай». Делай что можешь — гласит древнее медицинское правило, но обычно в подобных случаях все усилия оказывались тщетными. Все знали это — и в конечном итоге исполняли лишь своеобразный ритуал, прежде чем признать победу смерти.

А потом заканчивалась смена и все шли домой.

Но Лайза Кокрэн идти домой не хотела, и Барбара Фэннон решила остаться с ней — несмотря на то, что ее дежурство давным-давно закончилось.

— Идемте, — встав, она сделала знак следовать за ней.

Обменявшись нерешительными взглядами, Кокрэны, однако, послушно пошли за Барбарой. Подойдя к одной из дверей, Барбара распахнула ее и приглашающим жестом указала в темноту комнаты.

— Коль скоро мы все решили остаться, хочу, чтобы вам было удобно.

— Это же кабинет Марша, — удивился Джим.

— Его собственный.

— А как же мы здесь?..

— Но вы ведь его друзья, не так ли? А ночь получилась довольно долгой, и кто знает, не будет ли завтрашняя еще длинней. Я, говоря откровенно, собиралась домой, но уж если вы решили остаться, я так просто обязана. Но не в приемной же, согласитесь. — Она повернула выключатель, но верхний свет показался ей слишком ярким; потушив его, она зажгла настенные бра и открыла форточки. — Располагайтесь, а я принесу кофе. Впрочем, если пожелаете что-то покрепче, можете поискать в кабинете — по слухам, Марш всегда хранит у себя на всякий пожарный бутылочку.

— А где именно он, по слухам, ее хранит? — прищурившись, Джим посмотрел на Барбару.

— Понятия не имею, — пожала плечами Барбара. — Но на вашем месте я бы поискала в правой тумбе стола. Да, да, в этой.

Эллен Лонсдейл сидела в высоком кресле с прямой спинкой, придвинутом вплотную к постели Алекса, она держала сына за руку. Алекс лежал на спине; подвеска удерживала гипс на левой руке сантиметрах в двадцати над матрацем. Лица почти не было видно — его скрывали бинты и маска респиратора. Вокруг кровати стояло много аппаратов. Эллен не знала их предназначения — она понимала лишь, что эти шланги, мониторы и ящики каким-то образом поддерживают жизнь ее мальчика.

Она сидела в этом кресле уже почти пять часов. Небо за окном начало светлеть, и Эллен с трудом привстала, чтобы увидеть глаза своего сына, глаза Алекса.

Раз он жив — они должны быть открыты. Эта мысль почему-то упорно преследовала ее.

Равно как и другие, не менее странные мысли.

Например, несколько раз она ловила себя на том, что внимательно следит за ритмичными колебаниями респиратора. Почему он до сих пор не остановился?

А когда Алексу сделали очередной анализ — она уже не помнит, чего именно, — она, дотронувшись до его руки, отдернула пальцы. Рука сына была теплой; и это почему-то испугало ее.

Впрочем, почему — она понимала.