Джон Ширли – Мокруха (страница 52)

Может, сочетание колких ледяных струй дождя и Лизиной враждебности выдернуло его из одури, которой он даже не замечал, пока не стряхнул её.

Как я сюда попал? удивился он. Он же собирался ускользнуть от Лизы с Артрайтом. Как вообще я мог поверить в эту шитую белыми нитками байку про клинику детоксикации? Как я умудрился сесть к ней в машину после того, что услышал от Кенсона?

И почему, продолжал думать Прентис, Лиза приехала одна, без Артрайта?

Лиза мне предназначена, явилась мысль. (Кому явилась? Ему? Или Эми?) Он идеально подходит для такой, как Лиза. Как раз на такой крючок он бы с готовностью попался.

Типичная приманка. Ключевой момент. Почему? А кто его знает. Он такого типа. Он кое к чему пристрастился. Это началось задолго до того, как Лиза без особых усилий его обольстила. Он вдруг увидел неразрывную цепь причин и следствий, тянущуюся в прошлое, в дни его совместной с Эми жизни в Нью-Йорке.

Началось всё с его привычки слепо увиваться за девушками. Отчего он изменил Эми? Из-за её болезни или потому, что предлог подвернулся? Выпадало время, когда он был с Эми очень счастлив, а случалось и так, что это счастье его пугало.

(Машину опасно занесло на скользкой трассе, но Лиза удержала её и выправила курс, а тут и прямой участок начался. Улучив момент, девушка опустила крышу до конца. Прентис, думая о своём, помог её закрепить.)

С Эми из его жизни исчезло нечто невосполнимое — гораздо большее, чем постоянство, принесённое им в жертву своеволию. Новые отношения, новые интрижки казались ему недостаточно... достоверными. Он вспомнил реплику одного из персонажей какого-то своего сценария:

Джек: Женщины — как распахнутые двери. Они ведут в иной мир, ландшафт которого в каждом случае разный, его образует совокупность отличительных черт личности, вкусов, привычек, желаний, ощущений её в моих руках и меня в её объятиях... Что до меня, то я всего лишь исследователь. Одного непознанного фронтира мне недостаточно...

Он вспомнил также, как отреагировала Эми, прочтя этот фрагмент:

— Исследователь? Какой удобный эвфемизм ты отыскал.

Эвфемизм для бабника. Человека, который жить не может без походов налево. Мужчины, которому периодически требуется подтверждение своей сексуальности со стороны новой девушки. Но было в нём и ещё что-то, субстрат, подстилавший похоть. А именно — затаённый гнев на всех женщин.

Пассивно ёрзая на пассажирском сиденье «БМВ», отстранённо слушая, как что-то рядом говорит Лиза, обращаясь к нему, пытаясь снова отвлечь его внимание, Прентис чуть рассудка не лишился от неожиданно накрывшей его с головой нечеловеческой, безмерно трагичной тоски по Эми. И тогда словно бы отдёрнулась застившая ему глаза мембрана. Повернувшись к Лизе, он постиг, что все фильтры на миг опали с его сознания. Он увидел Лизу подлинную. Увидел её духовным и в некотором эфирном смысле физическим зрением.

Изо рта у неё проросла тошнотворно-липкая, серебристо-серая червеобразная протоплазменная структура, оплела глаза, высунулась в точках психического давления на висках и горле: червь завладел ею, пророс сквозь её организм, и когда девушка, в свою очередь, обернулась к Прентису, миноговидная, клыкастая, окольцованная пасть червя повернулась вместе с ней. Многослойная полупрозрачная сущность, толстая, как шланг огнетушителя, свернулась в её теле, как червяк в куче гнили, проскальзывая через неё, извиваясь, корчась, будучи одновременно частью Лизы и функционируя независимо, потому что Лизе это ничуть не мешало спокойно управлять автомобилем... Вместо глаз у червя были кластеры полипов, неспособные выражать человеческие эмоции, но Прентис явственно ощутил, что червь настороже и голоден.

Он завопил, как ребёнок, наступивший на скорпиона. Дёрнулся, рванулся к рулю, схватился за него, выкрутил машину к растущим на обочине колючим кустарникам, движимый бездумным желанием вырваться. Что угодно, лишь бы вырваться из автомобиля.

«БМВ» рванул, и Лиза вскрикнула от яростного изумления. Перед лобовым стеклом мелькнул указатель на бетонном пьедестале, пестрящем галькой, и машина врезалась в мансаниту. Ветки отяжелели от ливня и обрушились под двойным напором ветра и авто. Он услышал тошнотворный тупой удар — это Лизу сорвало с водительского сиденья и стукнуло о ветровое стекло, да так, что то забрызгалось её кровью. Машину унесло ещё дальше в кусты, двигатель чихнул напоследок и сдох. Прентис едва замечал, что ранен сам: ему рассекло лоб. Что Лиза ранена очень тяжело. Он заскрёбся о дверь, ничего не видя перед собой от слепящей боли. Лиза поймала его за локоть и зловеще зашипела. Он не осмелился обернуться, но резким движением вырвался из её хватки и вышиб дверь, наконец, вывалившись наружу. Каждое движение усиливало боль в голове. Не раздумывая, он кинулся в кустарники и побежал вверх по склону холма. Лиза что-то кричала ему вслед, но непохоже было, что она его преследует.

Пробежав не меньше четверти мили, он выбился из сил, остановился, чувствуя, как тяжело бухает в груди сердце, и оглянулся. Долго протирал залитые водой глаза, прежде чем насилу сфокусировал взгляд. Уже совсем стемнело, но с вершины холма исходил слабый свет. Там стоял домик. Ранчо? Слишком темно и пасмурно, чтобы сказать наверняка. Впереди тянулась усыпанная гравием тропинка. Немного левее того места, где стоял Прентис, она разветвлялась. Он вылез на тропинку и нерешительно затрусил к развилке. На губах ощущался вкус разбавленной дождём крови, стекавшей со лба. Он долго стоял, щурясь на развилку. В голове не было ни единой разумной мысли.

Пойти по одной из отходящих от развилки троп или вернуться на трассу в обход?

Взберись на холм, потом поверни направо, сказала Эми. Он совершенно отчётливо слышал её голос. Ищи красный пикап...

Прентис пошёл от развилки направо, осторожно ощупывая рассечённый лоб. Брёл он более или менее вслепую, размышляя о Лизе. Интересно, способна ли тварь выбраться из её тела и взобраться на холм следом за ним?

Ливень перешёл в моросящий дождик, но Прентис уже вымок до нитки, одежда отяжелела и потемнела. Прямо перед ним, справа от тропинки, горел слабый жёлтый огонёк. Это керосиновая лампа светила из маленького закопчённого окна однокомнатной хибары. Рядом с хижиной он различил очертания пикапа.

Гарнер отыскал нужный дом без особого труда. Но ему никто не открыл, внутри было темно и тихо. Он стоял на тёмной площадке, пытаясь сообразить, что делать дальше. Наверное, раздобыть что-то из еды и возвращаться. У него ещё оставалось немного денег. Он проголодался, треснувшие рёбра отчаянно ныли, как, впрочем, и нос, и голова. Ему нужно было поесть и закинуться кодеином. Впрочем, от кодеина желудок возмутится, да и пищу, скорей всего, не примет. Не заслужил он еды. Судя по всему, что Гарнер выяснил, гнусный ублюдок сейчас морит Констанс голодом в каком-то подвале.

И ещё раз окатила его с головы до ног волна посткокаиновой ломочной депрессии.

Про эту депрессию он позабыл в мгновение ока, когда кто-то наставил ему в затылок ствол. Гарнеру ничего умного не пришло в голову, но он всё равно сказал:

— Вы очень тихо ходите. Я не услышал, как вы подошли.

— Я тут увидел, как ты возишься с ручкой моей двери, ну и взял из машины пушку, а подобрался, да, реально тихо. Сработало, прикинь.

Гарнер извернулся так, чтоб уголком глаза увидеть парня. Худощавый, узколицый, с крупным носом. Явно не глупец. На лице триумфальное выражение. Он, кажется, из тех, кто любит пушки, вот только случая пострелять всё не выпадало.

— Во сколько ещё домов ты влез? — спросил парень.

— Я понятия не имею, зачем дёргал ручку, — устало ответил Гарнер. — Я честно не знаю. Я после кодеина, у меня в мозгах каша. Вы Джефф Тейтельбаум?

Парень мгновение смотрел на него с искренним изумлением, потом ухмыльнулся.

— Умеешь читать по почтовым ящикам? Маладца!

— Я хреново выгляжу, да? Я целую вечность не брился. У меня все волосы выдрали перевязками. Смахиваю на бомжа. И воняю, как бомж. Едрит твою, да я чувствую себя, как настоящий бомж!

— Перевязками... — У Тейтельбаума явно оформилось какое-то умозаключение. — Иисусе Христе! Да ты из тех конченых психов, которые Кенсона замучили!

— Не знаю я никакого Кенсона. Я сюда пришёл, потому что... произошло убийство. Убили детектива по фамилии Блюм. Я нашёл тело Блюма у него на квартире... и вот...

Челюсть Тейтельбаума отвисла. Он отступил на шаг и осторожно опустил пушку. Гарнер повернулся и присмотрелся к оружию внимательнее.

Срань Господня, да это же «магнум-357».

— Тебе сейчас сильно нужна эта пукалка? — осведомился Гарнер. — Такая пушка не только продырявит мне башку, если что, но и выбьет кому-нибудь оконное стекло. Судя по всему, ты на пушках немного сдвинут. Боюсь разочаровать, но после такого тебе едва ли позволят применить её вторично.

Тейтельбаум нахмурился.

— Ты что про Блюма знаешь? А?

— Я нанял его разыскать мою дочурку. А ты тоже потерял... мальчика? Митча, да? Я услышал твоё сообщение на автоответчике Блюма.

— Ах, вон оно что...

Гарнер заговорил быстрее, принуждая себя игнорировать пушку.

— Кто бы ни совершает убийства... Мокруха... он похитил мою дочь и воткнул её отрубленный палец в груду чьих-то останков. Блюм полагал, что имеется связь между этими убийствами и кем-то по фамилии... Денвер.