Джон Ширли – Мокруха (страница 17)
Митч знал, что Больше Чем Человек не носит оружия, а ещё он знал, что это не важно.
— Пырей, Митч! — провозгласил Больше Чем Человек моложавым добродушным голосом. — Пырей! — Тут голос его сделался немного отстранённым, точно он в действительности сам себя не слушал, вопреки заложенной в слова сердечности. — Пырей прочищает кровь, перестраивает клетки, обновляет чакры, реэнергетизирует жизненные потоки! Не слишком, а как раз в меру, немного альфа-альфа, немного томатиков! Господи, Митч, да ты уже через пару дней по крышам скакать будешь!
— А то, — сказал Митч. Он был сердит. Его тошнило, но он был сердит. — Я его съем, Сэм. — Он держал язык за зубами. Можно ли вообще задавать вопросы этому человеку? Позволит ли он это?
— А витамины! — провозгласил Больше Чем Человек, поставив поднос Митчу на колени. — Вот витамин А. В морковном соке тоже полно витамина А! То, что нужно больным и выздоравливающим! Он сделает тебя сильным! У нас тут скоро большой хэппенинг, все знаменитости! Ты там нужен!
— Отлично, — сказал Митч. О чём это он? О песнях?
— В том числе и от рекординговых лэйблов, — подмигнул Больше Чем Человек. — Они тут зависают. Страдание создаёт характер — ты уже почти готов. Лежи и поправляйся, а потом увидишь, как рекординговые лэйблы падут к моим ногам.
Митч с каменной, тяжёлой, как глыба, уверенностью почувствовал, что Больше Чем Человек врёт. Не будет никакой карьеры в звукозаписи. Не для Митча.
— Отлично. Я в восторге, Сэм!
— Пускай старый добрый Палочка-Выручалочка о тебе позаботится, и всё будет спок! — Больше Чем Человек с ослепительной флуоресцентной ухмылкой поглядел на Митча и двинулся к двери.
Митча охватила паника.
— А... Сэм! Послушай... Боль... Мне что-нибудь нужно... приглушить... она...
— Я тебе дам немного лекарства, но совсем немного, чтоб ты не присел на иглу! — весело откликнулся Больше Чем Человек, проходя в дверь. Голову он чуть скосил набок, совсем как Рональд Рейган в хорошем расположении духа. Впрочем, на возбуждённого какаду он походил больше. Иногда в промежности у Больше Чем Человека что-то дёргалось. Иногда глаза его затмевала дымка эйфории. Иногда улыбка его превращалась в клоунскую маску.
— Но я думал про мозгосироп... про Награду...
Митч сказал это с колотящимся сердцем. Он на игле? Да, пожалуй, он уже таки на блядской игле.
Усмешка Больше Чем Человека стала подобна сияющей рекламе. Он с тошнотной важностью оглядывал Митча.
— Награду, — сказал он наконец без всякого выражения, — требуется заслужить.
Митчу полегчало, когда Больше Чем Человек вышел и закрыл дверь. Даже несмотря на то, что он её не просто закрыл, а запер.
Митч принудил себя съесть принесённую пищу. Выпил витамины, заглотав их с помощью морковного сока. Потом пришёл Палочка-Выручалочка и принёс ему стакан какого-то средства, может, «дилли», судя по характерному ощущению после его приёма: будто тебя плавит и растворяет в постели. Дилаудид[24]. Боль начала отступать...
За дверью возобновился шум. Сначала показалось, что он доносится из холла, но потом звук стал приближаться.
Митч открыл глаза и уставился на дверь. Через минуту зрение сфокусировалось. Он стал слушать.
Это была не шаркающая походка Палочки-Выручалочки, а сухой царапучий звук, как если бы что-то волокли по лестнице... или что-то по ней взбиралось. Звук раздавался ещё некоторое время, а потом стих.
Глава 4
Впрочем, когда Эфрам ей что-то говорил, это не было похоже на обычный разговор. В её голове возникали не слова, а пара-другая картинок. Идеи. Но Эфрам был там, в ней, вместе с ней.
Она теперь знала его настоящее имя: Эфрам. Она ещё кое-что о нём знала. Она знала, что Эфрам убийца. Она уловила это в стробирующем калейдоскопе их ментального единения. Он был убийцей, но не позволял ей беспокоиться по этому поводу.
Они заприметили молодого человека в стейк-хаусе «Сиззлер»[25]. Он сидел через проход и в нескольких столиках от них. У него были длинные волнистые каштановые волосы, падавшие на плечи, новенькая джинсовая куртка с эмблемой «Леви Штраус» и золотые часы.
Он выложил на стол перед собой ключи от машины; на пластиковом брелке значилось BMW. У него было пригожее, симпатичное лицо, немного латиноамериканское.
Констанс съела большую часть стейка, хотя есть ей совсем не хотелось. Она опасалась того, что Эфрам с ней сделает, откажись она есть. Они останавливались в «Сиззлере» уже вторую ночь подряд. Прошлой ночью они заказали ужин из креветок (в меню значилось: «Принесём столько, сколько сможете съесть»), и Констанс заявила, что не голодна. Тогда Эфрам хлестнул её Наградой, как электрошокером, и наслаждение нарастало в ней всё время, пока она смотрела на креветки, а потом ела, ела и ела, очищая блюдо за блюдом, а он сидел и безмолвно хохотал, да так, что бока тряслись, глядя на неё, подстёгивая её болевым хлыстом, стоило ей пожаловаться, что у неё желудок переполнен, подстёгивая хлыстом наслаждения, когда она ела ещё, так что даже большие парни, сидевшие в ресторане, парни, которым ничего не стоило опустошить пять тарелок за раз, изумлённо уставились на девушку, когда она пошла за седьмой порцией, и ей хотелось плакать, но Эфрам не отпускал, он заставлял Констанс есть торопливо, жадно, чавкая и причмокивая, пока её не вырвало полупереваренными, полупережёванными креветками, и она запачкала весь стол, и он заставил её вылизать часть стола, и возНаградил её за это, и никто в ресторане не осмеливался подойти к ней и сказать, чтоб перестала, и когда они уходили, Эфрам расплатился стодолларовой купюрой, носившей следы её рвоты, засунул кассирше в стойку и сказал: «Просто извините за это отвратительное зрелище», и она снова попыталась от него сбежать, и он опять наказал её за это, омерзительно, пока они уезжали...
И этой ночью она съела свой стейк.
Она выглянула в окно, посмотрела на уличные огни. Под тяжёлым, стально-индиговым небом парами тянулись придорожные фонари. Ближе к ресторану виднелись вывески мотеля, заправки и фастфудов. Это место было так похоже на предыдущее виденное ими, что казалось, будто и дня не прошло вовсе, а они не проехали сотни миль.
— Давай, Констанс, — сказал Эфрам вслух, когда намеченный им молодой человек встал и направился к двери.
Они пошли следом. Констанс захотелось предупредить несчастного, но она даже не попыталась этого сделать, потому что знала, что Эфрам ей всё равно не позволит.
А почему бы она должна его предупреждать? (Её собственная мысль? Эфрамова? Она больше не знала.) Зачем ей это? Она увидела мир таким, каким не видела никогда прежде. Даже сидя и глядя в телевизор вместе с Эфрамом, она познавала мир с совершенно иной стороны.
— Ты только подумай, — говорил Эфрам. — В Эфиопии правительство убивает тысячи своих подданных. Наше собственное правительство потакает красным кхмерам, на чьей совести миллионы невинных жизней. Ты только глянь, как травят нас промышленники — а ведь все знают, что фабричные выбросы отравляют воздух и воду, и люди умирают из-за этого, но индустриальные воротилы не ведают жалости, и мы слишком привыкли к своему комфорту, чтобы воспротивиться им. Ты только подумай: сколько тысяч женщин насилуют каждую неделю? Сколько убивают? Скольких детей запирают в туалетах и ебут там, превращают в сексуальных рабов? Скольких? Сколько народу делает деньги на нервно-паралитических ядах? Ты только посмотри! Изобретатель нейтронной бомбы вещает по CNN, что мы обязаны использовать её против врагов, и аж светится от радости! И скольких ещё мы истребим по его милости? Констанс, ты меня вообще слышишь? Каждый день во всём мире от голода умирают пятьдесят тысяч детей! Подумай только о масштабе страданий! На Цейлоне, в Бирме, в Гватемале людей мучают и убивают по воле правительства — но ведь мы в безопасности, к чему нам здесь об этом знать? А так ли это? Какой у нас выбор? Если нас не забьют до смерти бейсбольными битами, если мы не умрём от рака рядом с какой-то АЭС, то... что нам остаётся? Какова наша Награда? Телевизор и пиво! А потом —
Он всё это сказал, но она не была уверена, что хоть слово прозвучало вслух.
— Привет, — сказала она красивому молодому человеку в джинсовой куртке.
Она подошла к нему на парковке за мотелем.
— Как тебя зовут?
Он посмотрел на неё, потом на Эфрама, потом снова на девушку.
Он клюнул.
— Деррил. А, м-м, это...
— Элоиз. А это Бенни. Мы, ну как тебе сказать, немножко пресытились, и мой приятель любит смотреть...
Глаза Деррила расширились, он покраснел, что-то пробормотал, переминаясь с ноги на ногу, и наконец выдавил: