Джон Рональд – Повесть о кольце (страница 91)
Теперь войско двигалось медленно, бесшумно, безостановочно, как вода, просачивающаяся сквозь трещины в плотине. Теоден повел его так, чтобы встать между огнями осады и равниной. Потом он дал знак, и асе остановились. Город был близко. В воздухе пахло гарью, и кони беспокоились.
Правитель Рохана сидел неподвижно, сдерживая коня, глядя на гибнущий Город; Мерри показалось, что он согнулся и съежился в седле. Хоббит и сам ощутил гнет ужаса и сомнений. Сердце у него остановилось, и время словно застыло на месте. Они опоздали! Вот сейчас Теоден застонет, опустит свою седую голову и повернет обратно, чтобы скрыться среди холмов…
Но вдруг Мерри ощутил что-то — какую-то несомненную перемену. Ветер дул ему в лицо! Забрезжил свет. Далеко — далеко на юге тучи стали подвижны, как набухшие, движущиеся тени; а за ними поднималось утро.
Но в тот миг блеснула вспышка, словно молния, грянувшая над Городом от земли до неба. На мгновение самая высокая башня Цитадели сверкнула ослепительной белизной, потом тьма снова сомкнулась над нею, и в воздухе пронесся глухой рокот.
При этом звуке старый правитель вдруг выпрямился и, приподнявшись на стременах, звучным голосом издал боевой клич Рохана. Выхватив у своего знаменосца большой рог, он затрубил с такой силой, что рог лопнул. Тотчас же ему ответили другие рога, и этот звук был, как буря над равниной и как гром в горах.
Теоден крикнул своему коню, и тот рванулся вперед. За ним ринулся весь отряд, потом отряд Эомера, но никто не мог обогнать старого правителя: он все время оставался впереди. Он поднял свой золотой щит, и щит сверкнул на солнце, и трава под копытами его коня вспыхнула зеленым светом. Ибо утро пришло — утро и ветер с моря; и тьма отступила, и полчища Мордора дрогнули, ужас охватил их, и они бежали. А Всадники Рохана запели боевую песнь и пели, и убивали врагов; и их песнь, прекрасная и грозная, была слышна даже в Минас Тирите.
ГЛАВА IV
ОСАДА ГОНДОРА
Гэндальф разбудил Пиппина. В комнате горели свечи, так как за окнами было сумеречно, воздух был душный, как перед грозой.
— Который час? — спросил он, зевая.
— Начало третьего, — ответил кудесник. — Время вставать и одеваться.
Правитель Города вызывает нас, чтобы мы приступили к своим обязанностям.
— И он даст нам позавтракать?
— Нет. Завтрак для нас уже готов: это все, что вы получите до полудня.
Есть приказ беречь провизию.
Пиппин с неудовольствием взглянул на небольшую краюху хлеба, на очень (как ему показалось) скудную порцию масла и чашку жидкого молока.
— Зачем вы привезли меня сюда? — спросил он хмуро.
— Вы сами хорошо знаете, — ответил Гэндальф. — Чтобы помешать вам делать глупости. А если вам здесь не нравится, то вспомните, что вы сами в этом виноваты.
Пиппин насупился и не сказал больше ни слова.
Гэндальф снова привел его в зал со статуями и колоннами, где сидел в сумраке Денетор, похожий, по мнению Пиппина, на старого паука, и словно не двинувшийся с места с тех пор, как они расстались с ним накануне. Правитель дал Гэндальфу знак сесть, потом обратился к Пиппину:
— Ну, мой добрый Перегрин, я надеюсь, вчерашний день прошел для вас приятно и полезно? Боюсь только, что угощение могло показаться тебе слишком скудным.
Пиппин покраснел: у него было такое впечатление, словно правителю каким — то образом известно все, что он говорил, и делал, и даже думал. Он промолчал.
— Что же ты будешь делать у меня на службе? — продолжал Денетор.
— Я думал, повелитель, что вы укажите мне мои обязанности.
— Укажу, когда узнаю, что ты можешь делать, — сказал Денетор. — Но я узнаю это всего скорее, если оставлю тебя при себе. Ты будешь прислуживать мне, выполнять мои поручения, беседовать со мною, если у меня будет время для этого. Умеешь ли ты петь?
— Умею, — ответил Пиппин. — И даже довольно хорошо, как говорили у нас. Но у нас в Шире нет песен, пригодных для больших дворцов или для тяжелых времен. Мы редко поем о чем — нибудь более страшном, чем ветер или дождь, чаще всего о чем — нибудь смешном или о пирушках.
— А почему тебе кажется, что эти песни не подходят для моего дворца или для таких времен, как эти? — возразил Денетор. — Мы, прожившие так долго под Тенью, будем рады услышать отголоски из стран, не смущаемых ею.
Тогда нам будет казаться, что наши труды не были бесцельными, хотя и не получали благодарности.
Сердце Пиппина упало при мысли о том, что ему, может быть, придется петь в этом великолепном зале чересчур простые и простодушные Широкие песенки; но это испытание миновало его. Денетор обратился к Гандальфу и заговорил с ним о Рохане, о намерениях Рохиррим, о поведении Эомера, племянника тамошнего правителя; и Пиппин про себя подивился тому, как много он знает об этом далеком народе, хотя, вероятно, уже много лет не выезжал никуда.
Потом Денетор снова вспомнил и махнул ему рукой. — Иди в арсенал Цитадели, — сказал он, — и возьми там одежду и снаряжение, которое я велел приготовить для тебя. Когда оденешься, возвращайся сюда.
В арсенале Пиппина одели во все черное с серебром: черной была его кольчуга, черным — шлем с двумя вороновыми крыльями по бокам и с серебряной звездочкой на лбу, черной — короткая епанча с серебряным шитьем на груди, изображающим цветущее дерево. Его прежнюю одежду свернули и спрятали, но разрешили ему сохранить серый плащ из Лориена, чтобы носить только в свободные от службы часы. В новом своем наряде он выглядел по — княжески, но чувствовал себя неудобно; и сумрак уже начал угнетать его.
Сумрак держался весь день, от бессолнечного рассвета до вечера, и сгущался с каждым часом. Высоко в небе наползала с востока на запад мрачная туча из Страны Мрака, несомая ветром войны; но внизу воздух был душным и неподвижным, словно вся долина Андуина затаилась в ожидании бури.
К вечеру, отпущенный, наконец, со службы, Пиппин отправился на поиски обеда. В столовой он встретил Берегонда, только что вернувшегося после какого-то поручения; они поели вместе, а потом вышли на стены крепости, туда, где сидели накануне.
Был час захода солнца, но мрачный саван простирался уже до самого запада, и лишь перед тем, как закатиться в Море, солнце блеснуло в небе короткими прощальными лучами. Это был тот миг, когда Фродо на Перекрестке увидел поверженную голову каменного Стража. Но на полях Пелениора, в тени Миндоллуина, не было никакого проблеска: они оставались холодными и темными.
Пиппину казалось, что целые годы прошли со вчерашнего дня, когда он еще был простым Хоббитам, беспечным скитальцем, мало встревоженным всеми перенесенными им опасностями. Теперь он был воином в городе, готовящемся к жестокой битве, и носил пышное и мрачное одеяние, принятое в Цитадели. В другом месте и в другое время он порадовался бы своей новой одежде, как веселой игре, но теперь он знал, что это не игра: он действительно был на службе у надменного и мрачного правителя, в городе, которому угрожала страшная опасность. Кольчуга, шлем, плащ — все казалось ему гнетуще тяжелым. Он устало вздохнул.
— Вы устали сегодня? — участливо спросил Берегонд.
— Да, — ответил Пиппин. — Устал ничего не делать и ждать. Я несколько часов простоял у двери, пока мой господин совещался с Гандальфом, Имрахилем и прочими вождями. И я не привык служить другим натощак, когда они едят.
Для Хоббита это — тяжелое испытание. Конечно, я должен бы сознавать, что это высокая честь, но какая от нее польза? Какая польза даже от еды и питья под этой тенью? И что это за тень? Самый воздух кажется бурым. Часто ли у вас так темно, когда ветер дует с востока?
— Нет, — сказал Берегонд. — Это не простая туча: это какие — то чары Врага. Он насылает этот мрак, чтобы смущать сердца и мысли, и это ему удается. Я хотел бы, чтобы Фарамир уже вернулся; но неизвестно, вернется ли он из — за Реки.
— Гандальф тоже встревожен, — заметил Пиппин. — Кажется, отсутствие Фарамира беспокоит и его. Но где же сейчас он сам? Он ушел с совещания еще до полудня, и ушел, кажется, недовольный. Похоже, что он ожидает дурных вестей.
И вдруг дыхание у обоих прервалось, и оба оцепенели от ужаса. Пиппин согнулся, зажимая уши ладонями; Берегонд, выглядывавший в этот момент из бойницы, застыл на месте, и глаза у него расширились и остановились.
Пиппину был уже знаком леденящий вопль, раздавшийся над ними: тот самый, который они слышали когда — то в Шире; но теперь этот вопль усилился, наполнился злобой, пронизывающей сердце отчаянием.
Наконец, Берегонд с усилием заговорил. — Это они! — произнес он. — Возьмите себя в руки и выгляните. Там, внизу, делается что — то плохое.
Пиппин неохотно подошел и выглянул. Внизу лежал туманный Пеленнор, исчезая в дымке у едва угадываемой черты Андуина. А над ним, невысоко в воздухе, носились какие — то огромные, страшные тени, похожие на коршунов, но крупнее всякого орла и грознее самой смерти. Они то снижались, приближаясь к стенам на расстояние выстрела, то отдалялись, взмывая кверху.
— Черные Всадники! — пробормотал Пиппин. — Черные Всадники в воздухе!
Смотрите, Берегонд! — вдруг закричал он. — Они охотятся на что — то!
Видите, как они кружатся и падают асе на одно и то же место? Видите, там на земле двигается что — то, какие — то черные пятнышки? Да, это люди, это всадники, их четверо или пятеро… О, я не могу этого видеть! Гандальф!