Джон Рональд – Повесть о кольце (страница 121)

— Увы, только не меня! — ответила она. — Тень еще тяготеет на мне. Не ищите у меня исцеления! Я привыкла носить оружие, и рука моя жестка. Но благодарю вас хотя бы за то, что мне;не нужно будет оставаться взаперти. — И она поклонилась ему и ушла в Дом. Но Фарамир еще долго оставался в саду один, и его взгляд обращался чаще к Дому, чем к восточным стенам.

После этого Фарамир говорил об Эовин со Смотрителем, а потом по его совету — с Мерри; и он увидел многое, больше даже, чем Мерри сумел рассказать ему, и понял, откуда идет ее скорбь и тревога. В этот вечер они с Мерри долго гуляли в саду, но Эовин там не показывалась.

Утром, выйдя в сад, Фарамир увидел ее, стоящую на восточной стене; он позвал ее, и она спустилась, и они долго бродили вместе по траве или сидели тод деревьями, то молча, то беседуя. И Смотритель, глядя на них из окна, радовался, так как видел, что они приятны друг другу.

Так встречались они с тех пор каждое утро. И на пятый день после своей первой беседы они снова стояли на стенах Города и смотрели на восток.

Известий по — прежнему никаких не было, и все сердца омрачались тревогой.

Погода тоже переменилась. Было холодно, дул резкий северный ветер, и все вокруг казалось мертвым и серым.

Оба были тепло одеты. Эовин, кроме того, куталась в синюю, расшитую звездами мантию. Но она дрожала в этом звездном одеянии и смотрела на север, навстречу холодному ветру, где небо вдали было ясным и чистым.

— На что вы смотрите, Эовин? — спросил Фарамир.

— Не там ли находятся Черные Ворота? — сказала она. — И не должен ли он уже быть там? Вот уже семь дней, как он уехал.

— Семь дней, — ответил Фарамир. — Но не сердитесь на меня, если я скажу, они дали мне горе и радость, каких я никогда еще не испытывал.

Радость видеть вас; горе — потому, что страх и тревога этих темных дней все усиливается. Эовин, я ие хочу, чтобы этот мир кончался; не хочу потерять так быстро то, что нашел!

— Потерять то, что вы нашли, благородный Фарамир? — возразила она и взглянула на него, и в глазах у нее была мягкость. — Не знаю, что вы могли найти в эти дня, чтобы потерять. Но не будем говорить об этом, друг мой. Не будем говорить вовсе! Я стою у самого края пропасти, и она полна черной тьмы, но есть ли свет позади меня — я не знаю. Я еще не в силах обернуться.

Я словно жду последнего удара.

— Да, все мы ждем последнего удара, — повторил Фарамир. И они умолкли.

Обоим показалось, что ветер стих, свет потускнел, звуки вокруг затихли; не слышно было ни голоса, ни шороха, яи даже биения их сердец. Время остановилось.

И тогда их руки встретились, нашли друг друга и сомкнулись, хотя они не заметили этого. И они все ждали, не зная чего. Вдруг им показалось, что над гребнем далеких гор поднимается обширный мрак и высится, как волна, готовая залить весь мир, и в ней мелькают молнии, а потом по земле прокатился трепет, и стены Города содрогнулись. Отовсюду послышалось что — то вроде вздоха, и сердца у них опять забились.

— Это похоже на Нуменор, — сказал Фарамир и сам удивился, услышав свои слова.

— На Нуменор? — переспросила Эовия.

— Да, — ответил он. — На тот миг, когда страна Вестернессе погибла, когда мрак черной волной залил ее поля и холмы и надвигался неудержимо. Я часто вижу это во сне.

— Значит, вы думаете, что и на нас надвигается Мрак? — спросила Эовин.

— Мрак Непобедимый? — И она придвинулась ближе к нему.

— Нет, — ответил Фарам. ир, глядя ей в лицо. — Это был только сон. Я не знаю, что происходит, но в сердце у меня проснулись радость и надежда.

Эовин, Эовин, Белый цветок Рохана, в этот миг я не верю, что мрак победит!

— Он наклонился и поцеловал ее в лоб.

Тут вдруг поднялся сильный ветер, и их волосы, золотые и темные, взвеялись и смешались в воздухе. Тень исчезла, солнце засияло снова, воды Андуина заблестели, как серебро, и все люди в Городе запели от радости, льющейся им в сердца неведомо откуда.

Солнце не успело еще отойти далеко от полудня, когда с востока прилетел огромный орел и принес вести о победе Вождей Запада и о гибели Саурона.

Дни, последовавшие за этим, были золотыми, весна и лето встретились и ликовали вместе на полях Гондора. От Кеир Андроса примчались — быстрые гонцы с известиями обо всем происшедшем, и Город стал готовиться к встрече подлинного вождя и правителя. Которому Фарамир охотно уступил власть, признавая за ним большее право. Мерри получил распоряжения и уехал, сопровождая всякие припасы в повозках до Осгилиата, и оттуда — по воде до Кеир Андроса; но Фарамир не уехал, так как теперь, выздоровев, он мог принять на себя власть в Городе — пусть даже ненадолго — и готовился к встрече своего преемника.

Эовин тоже не уехала, хотя ее брат прислал к ней гонца с приглашением приехать на Кормалленское поле. И Фарамир удивился этому, но он был теперь слишком занят и редко виделся с нею; а она оставалась в Доме Исцелений и бродила а саду одна, печальная и бледная, и во всем Городе она одна казалась больной и грустной. И Смотритель встревожился, и сообщил об этом Фарамиру. Фарамир пришел и отыскал ее, и они снова стояли на стенах вместе; и он спросил: — Эовин, почему вы медлите здесь, почему не спешите в Кормаллен, где все радуются и где ваш брат ждет вас?

И она сказала: — Разве вы не знаете, почему?

Но он сказал: — Тому могут быть две причины, но какая из них верная — не знаю.

На это она сказала: — Я не хочу играть в загадки. Говорите прямо.

— Тогда я вам скажу вот что, — ответил он. — Вы не хотите ехать потому, что вас зовет только ваш брат, а видеть сейчас торжество Арагорна вам было бы тяжело. Или, может быть, вы не едете потому, что не еду и я, а вы хотите оставаться со мной. Или, быть может, верны обе эти причины, но вы не можете выбрать между ними. Угадал ли я?

— Я хотела быть любимой, — тихо произнесла она. — Но я не хочу ничьей жалости.

— Я знаю, — ответил он. — Вы хотели, чтобы вас полюбил доблестный Арагорн. Ибо он велик и могуч, а вы жаждали славы, блеска и величия. И вы восхищались им, как может восхищаться великим вождем юный воин. А когда он ответил вам только состраданием, вы не захотели ничего больше, кроме смерти в бою. Посмотрите на меня, Эовин!

Она подняла на него долгий, пристальный взгляд, и Фарамир сказал: — Не презирайте жалости, Эовин: жалость — это дар мягкого сердца. Но я и не предлагаю вам жалости. Я люблю вас. Сначала я сострадал вашей скорби, но теперь, будь вы даже самой счастливой в мире, я все — таки любил бы вас.

Эовин, Эовин, любите ли вы меня?

И тогда сердце у нее изменилось. Или же она наконец поняла это. И зима вдруг окончилась, и солнце засияло над нею.

И она сказала: — Я не буду больше носить оружия, соперничать с могучими рыцарями и радоваться только песням о битвах. Я буду исцелнтельницей, буду любить все, что живет и растет. — Она взглянула на Фарамира. — Я больше не хочу славы и блеска, — добавила она.

Тогда Фарамир засмеялся. — Это хорошо, — сказал он, — потому что я тоже не хочу. Но Белая дева Рохана станет моей женой, если захочет. И если она захочет, то мы уйдем с нею за Реку, и поселимся в прекрасном Итилиене, и превратим его в сад. Все живое будет радоваться, если вы будете жить там.

— Но не будет ли ваш гордый народ смеяться над тем, что вы взяли в жены дикую воительницу с Севера? — спросила она, зарумянившись.

— Пусть смеются, — ответил Фарамир. И он обнял и поцеловал ее, не заботясь о том, что они стоят высоко на стене и что все видят их. А потом они вместе сошли со стен и рука об руку пришли в Дом Исцелений, и Фарамир оказал Смотрителю, что прекрасная Эовин исцелилась полностью.

Смотритель на это сказал: — Тогда я отпускаю ее, прощаюсь и желаю ей никогда больше не знать никаких болезней. Я поручаю ее заботам правителя Города, пока ее брат не вернется. — Но Эовин не захотела покидать Дом Исцелений и оставалась там до возвращения Эомера.

Все в Городе было готово к торжеству, и собралось множество народа, ибо вести разошлись во все концы Гондора, от Мин Риммояа до самого Пикнат Гол. ина и до дальних морских берегов; и приехать в Город поспешили все, кто только мог. И Город снова наполнился женщинами и детьми, вернувшимися домой с охапками цветов, а из Дол Амрота явились арфисты, самые искусные в стране. Прибыли также музыканты с виолами, флейтами и серебряными трубами и звонкоголосые певцы из долин Лебеннина.

Настал наконец день, когда со стен можно было увидеть шатры и знамена на полях, всю ночь горели костры, и воины стояли на страже до утра. Когда ясное утреннее солнце встало над Восточными горами, на которых больше не было мрака, то зазвонили все колокола и знамена заколебались и развеялись по ветру; а на Белой башне я последний раз было поднято знамя Правителей, белое, как снег на солнце, без гербов и девизов.

Вожди Запада повели свои войска к Городу, и народ смотрел, как они идут, ряд за рядом, блестя на солице и переливаясь, как серебро. Они подошли к Воротам и остановились в фурлонге от яих. Ворота не были закрыты, но поперек них было поставлено заграждение, и там стояли воины в черных с серебром доспехах, с обнажеиными длинными мечами. Перед заграждением стоял правитель Фарамир, и с ним другие вожди Гондора, и Эовин Роханская с военачальником Эльфхельмом и многими Всадниками Рохана, а по обе стороны Ворот теснились толпы народа в разноцветных одеждах, с гирляндами цветов.