Джон Робертс – Заговор в Древнем Риме (страница 41)

— Как ты это сделал?

— Это, дорогой мой, мастерство. Искусство, которое, безусловно, не обошлось без помощи моего небесного патрона. Отвар болиголова, белладонны и горькой полыни, взятых в строго определенных количествах, подавляет все признаки жизни. На большинство людей этот трюк оказывает вполне убедительное воздействие. Заподозрить подвох могут лишь самые опытные лекари. Однако при всей своей скромности должен признать, что таковых в Риме, кроме меня, нет.

— Твое варево могло отправить тебя на тот свет. Кажется, именно болиголовом отравили Сократа?

— Должен признать, что дело это очень тонкое. В прошлом болиголов применяли для того, чтобы симулировать смерть, когда в том возникала необходимость. Для начала я испробовал его на своем рабе, человеке моего возраста, физического сложения и состояния здоровья. Результаты оказались вполне удовлетворительными. Три часа он пребывал в коматозном состоянии, весьма похожем на смерть, после чего быстро пришел в себя без каких-либо неприятных последствий.

— А как же рана? — спросил я, разглядывая его шею в поисках хоть каких-нибудь царапин.

— Это предмет моей особой гордости. Пришлось добыть шкуру нерожденного ягненка. Из нее, как известно, получают самый высококачественный пергамент. Я вырезал кусок нужной формы и прилепил его к своей шее. Шкура почти прозрачная, однако для пущей убедительности я прибегнул к косметике, которая придала обнаженным участкам тела мертвенный оттенок. Кожу ягненка сшил у себя на затылке, а ее края, там, где она соприкасается с моей подлинной плотью, прикрыл волосами, бородой и одеждой. Разрез на горле заполнил тонкими полосами телячьей печени, что создало видимость ужасной раны. Выглядело убедительно?

— Настоящий шедевр! — искренне признался я. Когда я оправился от испуга, то больше не мог сдерживать своего восхищения.

— Как тебе удалось добиться такой искусной иллюзии за столь короткий срок?

Асклепиода просто распирало от гордости. Подобно прочим грекам, он был падок на похвалу.

— Мне уже доводилось симулировать раны. Некоторые италийские мимы, что выступают на сцене в масках, подчас бывают не прочь добавить своему образу лишнюю нотку правдивости. К моим услугам иногда прибегают даже господа высокого ранга, желающие остаться неизвестными. Мое мастерство помогает им избежать воинской службы.

— Асклепиод, ты меня поразил до глубины души!

— Для меня это всего лишь искусство, а с их стороны — сделка с совестью. Ты обо мне еще вспомнишь, когда твои начальники вздумают привлечь тебя к какой-нибудь особо рискованной военной операции.

— Человек, столь преданный Сенату и народу Рима, как я, никогда не сможет пойти на подобное вероломство, — гордо заявил я.

Асклепиод ничего не сказал в ответ, лишь улыбался, демонстрируя свое греческое превосходство. Ему было достоверно известно, что в случае возникновения вышеуказанных обстоятельств я поступлю в точном соответствии с его советом. Меня отнюдь не привлекала перспектива умереть ради славы Красса или Помпея.

— Так или иначе, — продолжал он, — теперь ты можешь быть спокоен, ощущая себя уважаемым убийцей, подобно прочим участникам заговора. Прими мои поздравления.

— Благодарю, — сказал я, поднимаясь. — Через несколько дней все закончится, и ты сможешь появиться на людях. Получишь истинное удовольствие, глядя на выражение лиц твоих знакомых.

— Буду ждать этого дня с нетерпением.

— А пока наслаждайся одиночеством. Посвяти себя медицинским трудам. Надеюсь, тебе не придется страдать от нежелательных последствий своего губительного зелья из болиголова.

— Оно оказывает весьма бодрящее действие. Я подумаю о том, чтобы применить его в своей целительной практике.

Он встал, чтобы проводить меня до двери.

— Только никому не говори, из чего оно состоит.

— Я редко об этом распространяюсь. До свидания, Деций Цецилий. Удачи тебе.

Уезжая с острова, я почувствовал прилив сил — впервые за последние несколько дней. После того как обстоятельства мнимого убийства Асклепиода прояснились, вся моя жизнь стала казаться более радужной. Я ощутил, что у меня более весомая официальная поддержка, нежели мне представлялось во время беседы с Цицероном. Политическая обстановка теперь виделась мне тоже менее мрачной. Правда, я по-прежнему не был уверен, кто именно из сильных мира сего вовлечен в заговор. Однако было вполне очевидно, что Катилина имел вполне заслуживающий доверия план действий, который нашел поддержку одного, а возможно, и нескольких крупных игроков того времени. Все остальные, говоря словами моей кузины Фелиции, были всего лишь пешками в этой игре.

Пребывая в веселом расположении духа, я решил продолжить эту метафору. Далеко не все игральные кости бывают «чистыми». Некоторые, хотя внешне ничем не отличаются от остальных, могут оказаться «гружеными». Одной из них был я. А остальные? У некоторых, во всяком случае, были срезанные углы. Так через осведомительницу Фульвию Курий стал послушным орудием в руках Цицерона.

А кем же, интересно знать, был трибун Бестия? В те времена таких, как он, избирало Собрание плебса, самый незатейливый избирательный орган, являвший собой плодородную почву для демагогов. Неудивительно, что трибунами зачастую становились корыстные мошенники и неотесанные негодяи. Это был самый быстрый путь к власти, который, как известно, для себя избрали Клодий и Милон. Если к трибунату стремился Катон, то только затем, чтобы разрушить планы своих политических врагов. Мой кровный родственник Непот, которого недавно видели в обществе Бестии, стал трибуном, чтобы использовать свое положение для продвижения по карьерной лестнице Помпея, как будто в этом была то необходимость. Желание Катилины иметь на своей стороне трибуна было не лишено смысла. Никто не смог бы лучше и быстрее, чем он, поднять городскую толпу на свержение правительства, не говоря уже о том, что таким высокомерным патрициям, как Катилина, это вообще было не по плечу. И все же меня сбивали с толку вкрадчивые интонации в речи Бестии. В отличие от прочих заговорщиков, он был совсем не похож на безумца, равно как и на человека, питавшего себя пустыми иллюзиями. Скорее, происходящее его искренне забавляло, и он держал себя так, будто ощущал свое превосходство.

Приподнятое состояние духа даже несколько развеяло мучившие меня страхи по поводу Аврелии. Если Катилина и использовал ее в качестве приманки, то наверняка девушка тому ничем не потворствовала. Нет, думал я, она не может быть участницей заговора. К тому же в те времена в Риме, помимо Катилины с его приспешниками, было немало других глупцов, тешивших себя несбыточными надеждами.

Последующие дни я провел в приподнятом настроении, к которому, впрочем, примешивалось и беспокойство. Собраний заговорщиков больше не было, правда, подчас мне доводилось сталкиваться с некоторыми из них на Форуме или в банях. И всякий раз они не могли удержаться, чтобы не подать мне какой-нибудь мальчишеский знак, намекавший на соучастие, будто мы были приверженцами какого-то тайного культа.

При первой же возможности я отправился навестить Аврелию, однако домашние рабы Орестиллы сказали, что ни хозяйки, ни дочери дома нет. Куда они уехали и когда намеревались вернуться, никто из рабов не знал. Вполне естественно, что, не имея возможности видеться с Аврелией, я только и делал, что думал о ней. Воспоминания о проведенной ночи завладели моими мыслями, подобно тем мимам, которых цензоры сочли непристойными, причем каждое из представавших моему воображению видений было сладострастней предыдущего.

Я совершенно забросил свои обязанности в храме, но ни рабы, ни вольноотпущенники не обратили на это внимания, ибо я не слишком баловал их своим вниманием и в лучшие времена. Люди, с которыми я встречался на приемах, заметив мое беспокойство и рассеянность, пытались, и небезуспешно, напоить меня вином. Может показаться удивительным, что человеку, вовлеченному в столь страшные дела, как заговор, государственная измена и убийство, способна настолько вскружить голову молодая особа, пусть даже и чрезвычайно соблазнительная. Тем не менее это вполне свойственно молодым людям. Греки и троянцы некогда развязали войну из-за женщины, так что я в своей одержимости был не одинок, хотя находил в ней нечто, не вполне свойственное римлянину.

В день, когда съехались все Цецилии, я вместе с остальными перебрался на другой берег реки и направился вверх по склону холма Джаникулум к богатой вилле, где Квинт Цецилий Метелл Кретик ожидал разрешения отпраздновать свой Триумф. На подобные встречи собирались все большие семьи раз или два в год.

На них совершались особые семейные обряды, организовывались браки и принимались важные, касающиеся всего рода решения.

Разумеется, присутствовал на таких встречах не каждый носящий имя Цецилий, ибо в противном случае на вилле собралась бы толпа в несколько тысяч человек. Число участников собрания ограничивалось отцами семейств, которые в это время не были призваны выполнять свой воинский долг в иноземных государствах, и их старшими сыновьями. И тем и другим предстояло, в свою очередь, совершать семейные ритуалы и принимать решения в своих домах в окружении клиентов и вольноотпущенников.