Джон Робертс – Заговор в Древнем Риме (страница 40)

Мне было очень горько слышать такой отзыв о человеке, вызывавшем мое восхищение, однако впоследствии я убедился, что такая оценка Цицерона была весьма точной. Он собирался преследовать Катилину, преследовать беспощадно только потому, что тот являлся самым незначительным из главарей заговора. Да, он хотел уничтожить мятеж, прежде чем тот будет полностью подготовлен, надеясь при этом, что видные политики отойдут в сторону, отказавшись поддерживать заведомо проигранное дело.

— А не потянет ли их Катилина вслед за собой? — спросил я.

Фабий пожал плечами.

— А кто ему поверит? Он и его приспешники уже называли имена совершенно невинных людей, чтобы показаться сильнее, чем они есть на самом деле. Если он обвинит Красса, сказав, что тот поддерживал его, Красс может заявить о своей непричастности к делу, подобно тому как это сделал твой отец.

— Ты прав. И к тому же у нас будет возможность убедиться, что Красс не ставил своей подписи на глупом письме галлам.

— Это уж точно, — согласился Фабий.

— Квинт Фабий, позволь задать тебе еще один вопрос. Ты решил рассказать о заговоре Цицерону. А почему не Антонию Гибриде?

В ответ он рассмеялся, хотя его смех был безрадостным.

— По той же причине, что и ты. Гибриде нельзя доверять, как нельзя доверять никому, кто носит имя Антоний. Это безрассудное племя, на которое нельзя положиться. К тому же я почти уверен, что Катилина успел войти с ним в сношения.

Об этом я не подумал.

— Велика ли возможность того, что Гибрида на их стороне?

Он покачал головой.

— Помнишь, как распределялись проконсульские провинции сразу после выборов?

— Да, конечно. Цицерону досталась Македония, Антонию — Цизальпинская Галлия. Но Цицерон по какой-то причине отказался от Македонии, поэтому она перешла к Антонию. Катилина думает, что Цицерон боится быть там наместником, потому что в Македонии не прекращается борьба.

— Неправда. Катилина хотел в этом году занять место консула на пару с Антонием, но ему перешел дорогу Цицерон. Слишком много грязных дел тянется за Катилиной из прошлого. И Цицерон сделал правильный ход.

— Правильный ход?

— Он отдал Антонию Македонию, потакая его желаниям, поскольку Антоний жаждал войны с иноземцами, сулящей наживу. Другими словами, Цицерон купил его преданность. Не сомневаюсь, что Антоний продолжает вести свою игру с Катилиной даже сейчас, но вряд ли он преследует в ней серьезные цели.

Для человека, недолго живущего в Риме, он был чрезвычайно хорошо осведомлен. Однако у патрициев были свои каналы передачи сведений друг другу.

Меня осенила еще одна невероятная мысль.

— Интересно было бы знать, какое положение занимает среди заговорщиков ныне избранный трибун Бестия, — сказал я. — Он умнее других и, полагаю, ведет свою игру.

— От трибунов всегда одни только неприятности, — в обычной патрицианской манере произнес Фабий. — Вечные возмутители спокойствия. Так сложилось, что на протяжении веков они находили способы обойти и Сенат, и суд, занимая ведущие посты в правительстве. А ведь трибуном может быть избран кто угодно.

— Кроме патрициев, — напомнил я. — Клодий отказался от своего патрицианского статуса, чтобы стать трибуном.

— Это вполне в духе Клавдиев, — чуть ли не прорычал Фабий. — Почти ничего не знаю о Бестии, но, если мне не изменяет память, он друг твоего родственника Метелла Непота.

— Легата Помпея? Весьма странно.

— В политике многое кажется странным, пока не посмотришь на вещи пристальным взглядом. Впрочем, зачастую даже это не слишком помогает.

— Верное замечание. Насколько мне известно, Непот и Бестия — школьные друзья. Кажется, вместе изучали философию на острове Родос. Похоже, только про Помпея можно сказать наверняка, что он не участвует в заговоре.

— Ни в чем нельзя быть до конца уверенным, — напомнил мне Санга. — Спокойной ночи, Деций Цецилий Метелл.

Я тоже пожелал ему доброй ночи, и мы разошлись. Однако домой я пошел не сразу, а сначала, преодолевая усталость, долго поднимался к вершине Капитолийского холма, где стоял храм Юпитера Капитолийского. В такой поздний час в нем не было ни души, кроме раба, в обязанности которого входило проверять наличие масла в лампадах и подрезать фитили у свечей.

Новая статуя Юпитера была очень красива. Во многом повторяющая свою предшественницу, но вдвое превосходящая ее по размеру, она была изготовлена в традиционной манере по образцу статуи легендарного Зевса Олимпийского работы Фидия. Статую изваяли на средства великого Катулла. Тело бога было вылеплено из белоснежного алебастра, его одежды украшены порфиром, волосы и борода покрыты золотыми листьями, а глаза выложены лазуритом. В тусклом свете лампад казалось, что статуя дышит.

Зачерпнув из оправленной бронзой чаши пригоршню ладана, я бросил его на угли, теплящиеся в жаровне у подножия статуи. Гаруспики заявляли, что новый Юпитер предупреждает нас об опасностях, грозящих государству, однако, пока дым поднимался ввысь, бог не сказал мне ни слова. Покидая храм, я остановился на ступеньках, но не увидел ни летающих загадочных птиц, ни молнии в чистом небе, ни падающих звезд, ни доносящегося с неблагоприятной стороны света грома, что служило бы дурными предзнаменованиями. По дороге домой я пришел к выводу, что богам нет дела до жалких интриг вырождающихся карликов, в которых превратились люди. Во времена героев, когда сходились в противоборстве Ахилл и Гектор, Эней и Агамемнон, боги принимали в судьбах людей самое деятельное участие. Однако вряд ли их интерес мог возбудить кто-либо подобный Катилине, Крассу или Помпею, не говоря уже обо мне — Деции Цецилии Метелле Младшем.

ГЛАВА 10

На следующее утро тело Асклепиода было найдено на мосту, который связывал остров с речным берегом. Поскольку мне было поручено расследование таких преступлений, я отправился в храм Эскулапа, чтобы взглянуть на покойного, — все, что угодно, лишь бы вырваться из храма Сатурна. Форум полнился слухами и всевозможными догадками по поводу новой волны убийств, захлестнувшей город. В основном жертвами были представители состоятельного сословия всадников. Но последний из убитых, хотя и был человеком обеспеченным, даже не являлся гражданином Рима. На этот раз я даже испытал некоторое удовлетворение, ибо знал, что за всем этим кроется.

У Асклепиода было немало друзей и множество коллег, но город был охвачен очередной вспышкой суеверия: быстро распространились слухи, будто посещение похорон убитых приносит несчастье. В силу этого обстоятельства бедняга Асклепиод лежал в атрии храма почти в одиночестве. Среди немногочисленных посетителей я заметил человека с перевязанной челюстью и узнал в нем Тория, которого прислали проверить, на самом ли деле я убил своего кредитора. Покидая храм, мерзавец еще имел наглость подмигнуть мне.

Чисто вымытое тело Асклепиода было положено на похоронные носилки, в четырех углах которых горели лампы. Его кожа имела землистый оттенок, а на горле зияла устрашающего вида рана. Все это мошенничество было выполнено с поразительной правдоподобностью. Я слегка коснулся украдкой его лица — кожа была холодной. Я взял в руку его кисть, но не нащупал пульса. Он действительно был мертв.

Такого потрясения я не испытывал с тех пор, как началась вся эта безумная круговерть. Кто же его убил? Мысли так перепутались, что я даже заподозрил в этом преступлении себя. Не исключено, что меня поразила та же бацилла сумасшествия, что и прочих заговорщиков. Ко мне подошел один из помощников лекаря и протянул мне записку. Развернув папирус, я прочел:

«Квестора Метелла просят явиться в кабинет врачевателя Асклепиода в шесть часов вечера в связи с оглашением последней воли покойного».

— Кто это написал? — спросил я.

Раб в ответ лишь пожал плечами. Никто из помощников Асклепиода не знал латыни — должно быть, такой смысл он вкладывал в свой жест.

Весь день меня не покидало ощущение сильного беспокойства. Впрочем, в подобном состоянии я пребывал в последнее время почти постоянно. Я то и дело взирал на солнечные часы, наблюдая за медленно движущейся тенью. Когда, по моим предположениям, время стало близиться к шести, отправился на остров.

Войдя в дом, я обнаружил, что атрий пуст. Очевидно, тело было перемещено в другую комнату до прибытия городского патрона покойного, которому надлежало отдать распоряжения относительно его похорон. Раб проводил меня в кабинет Асклепиода, в котором тоже никого не было. Я расположился на стуле, он закрыл за мной дверь, и в этот миг, когда уже было слишком поздно, я внезапно понял, что попал в ловушку. Тот, кто убил Асклепиода, теперь собирается расправиться со мной! Не успел я вскочить на ноги и нащупать в складках одежды кинжал, как открылась другая дверь.

— При моем появлении совсем не обязательно вставать, Деций, — произнес Асклепиод. — Сделай милость, сядь.

Я сел, вернее, рухнул на стул.

— Видел тебя сегодня утром, — произнес я. — Судя по многим неопровержимым признакам, ты был мертв.

— Ну уж если в мою смерть поверил даже ты, который вместе со мной затевал весь этот спектакль, могу себе представить, сколь убедительной она выглядела в глазах остальных.

Я знал, какого вопроса он от меня ждал, но боролся с искушением его задать. Асклепиод сидел напротив меня, самодовольно улыбаясь, весь воплощая собой столь свойственное грекам легкое ощущение превосходства. Наконец мое терпение лопнуло.