Джон Робертс – Королевский гамбит (страница 42)

— Прими мои поздравления, молодой человек, — вновь вступил в разговор Цицерон. — В такие молодые годы ты приобрел не одного, а сразу трех самых могущественных врагов в мире. Но ты пришел ко мне за советом, и я тебе его дам. Если ты желаешь разоблачить всех участников заговора в судебном порядке, тебе надлежит выждать, пока вновь избранный консул, имя которого мы не называем, покинет занимаемую должность. А это вопрос каких-то тринадцати месяцев и нескольких дней. К этому времени бывшие консулы непременно будут находиться на чужой территории и командовать очень большими и могущественными армиями. Таким людям можно предъявить обвинение в государственной измене, подобно тому, как они предполагают поступить с Лукуллом. Однако я должен тебя предупредить в тщетности этой затеи. Ибо предпринять законные действия против римского полководца, находящегося в зените своей воинской славы, мало кому под силу даже из тех, кто является ему ровней.

— Значит, нет смысла даже пытаться что-то сделать? — с разочарованием в голосе спросил я, когда рухнули даже те крупицы надежды, которыми я себя тешил.

— Я дал тебе официальный совет как консультант в области права, — ответил Цицерон. — А теперь позволь мне сказать тебе то, что я думаю по этому поводу как человек. — Следуя распространенной среди служителей закона манере, он приготовился загибать пальцы: — Первое. Люди, против которых ты собираешься выдвинуть обвинение, во всех отношениях находятся выше закона и конституции. Один из них является величайшим полководцем, а второй — богатейшим человеком в мире. А третий, если не считать меня, в знании законов не имеет себе равных. За каждым из двух консулов стоит партия сторонников, столь могущественных, что они выйдут сухими из воды, даже если ворвутся в храм Весты и изнасилуют в нем всех служительниц. И самое главное, у них есть многотысячная поддержка самых развращенных, самых ожесточенных и самых боеспособных войск в мире. В свое время казалось немыслимым, чтобы римские полководцы направили свои легионы против Рима. Однако Марий и Сулла изменили этой традиции.

Цицерон откинулся на спинку стула и заговорил более откровенно:

— Деций Цецилий, уверяю тебя: никто в мире не дерзнет обвинить этих людей в какой-либо, пусть даже самой ничтожной причастности к тайному заговору против некоего тщеславного военачальника или к убийству двух граждан и иностранца. Просто чудо, что ты вообще еще жив. Это я могу объяснить лишь тем, что эти люди в своих будущих планах делают ставку на поддержку семьи Метеллов.

— Это верно лишь в отношении наиболее высокопоставленных участников заговора, — заметил я. — Но уже было одно неудачное покушение на мою жизнь. Видишь ли, один из менее значимых его участников не боится ни гнева Метеллов, ни законов Рима, ни даже, насколько мне известно, бессмертных богов.

Цицерон криво усмехнулся.

— Кажется, я догадываюсь, кого ты имеешь в виду. Несколько дней назад мы с тобой имели честь встречаться за его обеденным столом. Что ж, от него, пожалуй, тебе будет нетрудно защититься. Найми нескольких гладиаторов из школы Статилия. Подобно тому, как это делают другие политики. Она производит отличных охранников.

— Боюсь, это пойдет в разрез с традициями нашей семьи, — сказал я, поднимаясь с места. — Марк Туллий, весьма благодарен тебе за совет. Хотя ты не слишком меня обнадежил, зато прояснил некоторые обстоятельства, за что я тебе весьма признателен.

— И ты не собираешься отказываться от этого дела? — спросил меня он.

— Нет, — покачал головой я. — Они убили трех людей в моем районе. Я должен найти и наказать преступников.

Он встал и горячо пожал мне руку.

— Тогда желаю тебе удачи. Полагаю, в будущем тебя ждут великие дела. Если, конечно, тебе удастся выжить.

Тирон проводил меня до двери.

Как служителям закона, так и врачевателям запрещалось брать плату за свои услуги. Интересно, каким подарком к сатурналиям я мог бы отблагодарить Цицерона? Кстати говоря, мои долги к этому празднику неустанно возрастали. По пути на Форум я вспомнил, что у меня имелся неплохой манускрипт поэта Архия, которого Цицерон очень любил. Пожалуй, для него это будет как раз то, что надо. Во всяком случае, утренняя консультация не требовала слишком большого вознаграждения, к которому, скажем, обязывал бы меня выигранный им в мою пользу важный судебный процесс.

Разумеется, в голове у меня роились и другие мысли. Цицерон кратко и ясно описал мне положение вещей, равно как мое собственное. Я был последним человеком, которого хотели видеть следователем, ищущим истинных преступников, и кандидатом номер один на роль следующей жертвы разбойного нападения в собственном доме. Все мои планы вывести на чистую воду тайных заговорщиков с треском провалились. В конце концов, какая разница, который из кучки обезумевших от власти и сколотивших свое состояние на награбленном добре полководцев будет править в Риме, как петух в курятнике? И кого заботит, какой из медоточивых льстецов займет место на одном из восточных тронов? И уж конечно, никому нет никакого дела до трупов, найденных на улице, где таковых подчас бывает в избытке.

Никому нет дела, разве что кроме меня. Однако я оказался в явном меньшинстве. Пусть я был совершенно бессилен перед Помпеем и Крассом, или даже Горталом, но, по крайней мере, мог преследовать по закону убийц жителей моего района. Хотя это не слишком большое достижение в свете более крупных преступлений, но зато вполне в моих силах. Если, конечно, меня прежде не убьют.

Днем на улице стало немного теплее, и моя римская кровь немного прогрелась, пробудив во мне деятельную энергию. Форум кишел торговой суетой. Кроме лавок с сельскими товарами я приметил несколько будок прорицателей. Время от времени предсказателей судеб изгоняли из города, но с тех пор, как это делали в последний раз, прошло около двух лет, поэтому они вновь стекались в Рим. Я приметил длинные очереди, выстроившиеся к шарлатанам всякого рода, начиная с предсказателей по звездам и кончая прорицателями со змеями. Это означало, что жителей города охватило всеобщее смятение. Во времена великих беспорядков достаточно было какого-нибудь безумного пророка, чтобы взбунтовать толпу.

У подножия Ростры я увидел Цезаря, который разговаривал с группой сенаторов и простых жителей. Он не слишком себя проявил в части политики, но зато продемонстрировал великолепную способность управлять Собранием центурионов и обеспечил себе место квестора на будущий год. Поймав на себе мой взгляд, он жестом подозвал меня к себе.

— Ты слыхал, что говорят, Деций? — спросил он. — На сегодняшний вечер назначено внеочередное заседание Сената.

Запрет на публичную деятельность истекал на закате дня.

— Нет, я ничего не слышал, — ответил я. — Наверно, это насчет Лукулла?

— Его самого, — подтвердил один из сенаторов, с которым я не был знаком. — Полагаю, сенаторам будет предложено голосовать за то, чтобы его отозвать.

— Вряд ли, — возразил ему Цезарь. — Это будет означать, что командование на Востоке перейдет к Помпею. Однако его партия не настолько сильна, чтобы с этим справиться. Единственное, что будет сегодня выдвинуто на повестку дня, так это сенаторский декрет, запрещающий Лукуллу вторгаться в Армению.

Он говорил таким тоном, будто сам являлся сенатором, хотя на самом деле мог им стать только по истечении квесторских полномочий. И вообще за все прошедшие годы я ни разу не слышал, чтобы Цезарь так вольно выражал свои взгляды в обыкновенных разговорах. По крайней мере, до тех пор, пока в его окружении оставался хотя бы один человек, способный ему противоречить. Между тем речь его была столь же сумасбродной, сколь непомерными оставались его долги.

— Что ж, об этом я услышу завтра утром, — сказал я. — Наряду с прочими гражданами.

Покинув своих собеседников, Цезарь присоединился ко мне. Положив руку мне на плечо и опустив голову, он дал все остальным понять, что у нас с ним будет доверительный разговор.

— Есть ли какие-нибудь успехи в расследовании убийств? — осведомился он.

— Вряд ли это можно назвать успехами, если не считать того, что мне удалось выжить. Теперь мне все известно. За исключением личности убийцы Синистра и Павла.

Было опрометчиво с моей стороны продолжать говорить в том же духе, потому что Цезарь, по всей вероятности, в той или иной степени тоже был вовлечен в заговор.

— Всё? — Он резко взглянул на меня.

— От начала до конца, — добродушным тоном уверил его я.

Я вдруг почувствовал, что меня совершенно не заботит, кому он может передать мои слова.

— Остается только найти убийцу, и можно будет отчитываться перед Сенатом о расследовании всех имевших место преступлений, включая все имена до единого. Для этого мне потребуются некоторые документы, которые помещены на хранение в храм Весты для не предусмотренных законом целей.

Мои слова для Цезаря были все равно что гром посреди ясного неба.

— Для этого потребуется обратиться за разрешением к Великому понтифику.

— Полагаю, что он даст разрешение, когда поймет, что существует реальная угроза государству.

Высший жреческий сан тогда принадлежал Квинту Муцию Сцеволе, который одновременно занимал должность юрисконсульта. Он обучал конституционным законам Цицерона. Мои слова отнюдь не имели под собой прочного основания и во многом преувеличивали имеющиеся в моем распоряжении возможности. Но поскольку мое расследование зашло в тупик, мне ничего не оставалось делать, как пытаться ускорить события, дабы хоть как-то повлиять на их развитие.