Джон Рескин – Лекции об искусстве (страница 105)

Они должны выбирать спокойные цвета, серые и темные, и, взяв себе в пример ранние произведения Тернера (подобно тому, как его позднейшие должны быть предметом их соревнования),

§ 21. Обязанность и привилегии всех учащихся

они должны подходить к природе со всей простотой сердца и работать трудолюбиво и доверчиво, имея в мыслях только одно — проникнуть в ее мысли, помнить о ее руководстве, ничего не отбрасывая, ничего не выбирая, ничего не презирая; веря, что все в ней правильно и хорошо, и все время наслаждаясь ее правдой затем, когда их память обогатилась, воображение насытилось, рука окрепла; пусть они дают нам бархат и золото, пусть они дадут волю своему воображению и покажут нам продукты своего творчества. Мы последуем за ними туда, куда они захотят нас повести; мы ни в чем не будем упрекать их; тогда они наши учителя и способны быть ими. Они стали выше нашей критики, мы будем внимать их словам со всей верой и покорностью, но не ранее, чем они сами склонились, подчинившись в свою очередь высшему Авторитету и Учителю.

Высшей похвалой для наших великих художников служит в настоящее время похвала за возвышенный характер и определенности цели. У нас слишком велико производство живописи, слишком велико производство банальных манекенов с известным количеством листвы, известным количеством неба и воды;

§ 22. Нашим великим художникам недостает единства цели

картин, на которых можно найти капельку всего, что приятно, капельку солнца и тени, мазок красного и голубого, немножко чувства и возвышенности, немножко юмора и старины, найти все это очень мило скомбинированным в одно красивое целое, но не объединенным одной конечной целью. Но если задача выше, чем ставили себе, например; Баррэт и Варлей, то нам приходится обыкновенно иметь дело с избитым повторением одной и той же композиции: высокое дерево, несколько коз, мост, озеро, храм в Тиволи — и проч. Поэтому мы желали бы, чтобы наши художники работали со всем напряжением своих сил над такими ландшафтами, которые бы производили на них впечатление торжественной, серьезной и сосредоточенной мысли, направленной к одной цели, при помощи всяких подробностей, цвета и идеализации форм; все это может дать только дисциплинированное чувство, накопленное знание и неутомимый труд живописца.

Я указывал во втором предисловии недостаток у наших современных художников этого важного элемента — серьезности и законченности; в заключение я снова называю это же их главным недостатком; он во многих отношениях является роковым для интересов искусства. Все наши ландшафты имеют описательный, а не рефлективный характер; они приятны и занимательны, но не экспрессивны и не поучительны. В основе их лежит не что иное, как

Та живая изменчивость,

Которую многие считают недостатком сердца.

Они заблуждаются; это не что иное, как подвижность

Продукт темперамента, а не искусства,

Хотя он и кажется таковым по своей предполагаемой легкости.

Это делает ваших актеров, художников и романистов

Не великими, но в значительной степени искусными.

Только следует заметить, что у художников эта живость не всегда бывает изменчива. Желательно, чтобы это было так, но быть подвижным в живописи не так-то легко. Поверхностность мысли не способствует подобной подвижности, быстрота в работе — оригинальности. Как бы там ни было в литературе, легкость не может служить в искусстве достоверным признаком способности воображения. Художник, который выполняет множество полотен, не всегда обнаруживает, даже в сумме всех своих произведений, широчайшую затрату мысли[102]. Я видел всего четыре произведения Джона Льюиса на стенах выставки акварелистов; я насчитал сорок других художников, но в конце концов нашел, что сорок были повторением одного, a те четыре — концентрацией сорока. И потому я серьезно стал бы спорить с нашими художниками по поводу их утверждений, что они ставят себе за правило никогда не повторяться; ибо тот, кто никогда не повторяется, не может произвести неограниченного числа картин, и тот, кто ограничивает себя в числе, оставляет себе, по крайней мере, возможность к совершенствованию. Кроме того, всякое повторение есть унижение искусства; оно сводит головную работу к работе рук и обнаруживает в художнике некоторую уверенность в том, что природа может быть исчерпана и искусство усовершенствовано; быть может, даже им исчерпана и им усовершенствовано. Все копировальщики заслуживают презрения, но копировальщик самого себя всего более, так как у него самый дурной оригинал.

Таким образом, всякая картина должна быть нарисована с серьезным намерением вызвать в зрителе какую-либо возвышенную эмоцию и показать ему особенную, но возвышающую красоту. Пусть предмет будет старательно выбран, пусть он заключает в себе намек на это чувство, пусть будет наполнен этой красотой, эффекты света и красок должны быть таковы, чтобы гармонировать друг с другом, небо должно быть не вымышлено, а взято из действительности; в самом деле, всякое так называемое изобретение в ландшафте есть ничего больше, как умело примененное воспоминание из действительности, и хорошо постольку, поскольку оно отчетливо. Затем подробности переднего плана должны быть изучены в отдельности, в особенности те растения, которые принадлежат специально данной местности; если здесь встречается что-нибудь такое, хотя бы и не важное, чего не встречается в другом месте, то оно должно занять главное положение, так как другие подробности, высшие образцы идеальных форм[103] или характерных черт, которые ему нужны, художник должен выбирать из своих прежних этюдов или только что изготовленных специально для данной цели, предоставляя чистому воображению как можно меньше, — в сущности ничего, кроме их связи и распределения. Наконец, когда его картина таким образом окончательно выполнена во всех своих частях — пусть он отделывает ее как ему угодно; пусть, если хочет, окутает ее туманом, мраком или тусклым и неясным светом — смотря по тому, что ему предписывает и к чему побуждает сильное чувство или мощное воображение; формы, изображенные однажды с такой тщательностью, будут всегда, когда бы они ни встретились, выходить поразительно правдиво, и неопределенность, окутывающая их, скорее увеличит, чем уменьшит эту правдивость и воображение, укрепленное дисциплиной, вскормленное правдой, дойдет до высочайшего творчества, которое только возможно для конечного разума.

Художник, который работает таким образом, скоро увидит, что он не может повторить себя, если бы и хотел; что перед ним — все новые области исследования, новые предметы созерцания, открывающиеся для него в природе изо дня в день, и между тем как другие жалуются на слабость своей изобретательности, ему приходится жаловаться только на краткость жизни.

А теперь еще одно замечание по отношению к великому художнику, произведения которого составили главный предмет настоящего сочинения. Высочайшие качества этих произведений еще недостаточно затронуты.

§ 24. Долг прессы по отношению к произведениям Тернера

Доказаны только их подражательные преимущества, и потому энтузиазм, с которым я говорю о них, должен по необходимости показаться чрезмерным и нелепым. Быть может, было бы благоразумнее высказывать свое мнение, только вполне обосновав его, но раз оно высказано, то пусть остается, пока я его не обосную. A кроме того, я думаю, что уже и на предыдущих страницах достаточно показано, что эти произведения стоят, насколько это относится к обыкновенной журнальной критике, выше всякого порицания и выше всякой похвалы, и публика должна рассматривать их как предмет или материал не мнений, a веры. Мы должны приблизиться к ним не затем, чтобы наслаждаться, а чтобы учиться, не затем, чтобы составить суждение, а чтобы получить урок.

Поэтому наши периодические журналы могут избавить себя от труда порицания или похвалы: их обязанность состоит не в том, чтобы высказывать свое мнение по поводу произведений человека, следовавшего за природой в течение шестидесяти лет, а чтобы внушить публике уважение, с которым она должна к нему относиться, и заставить английский народ воздать ему должное за то, что он не создал ни одного незначительного произведения, что он не тратил время на маленькие или незначительные картоны, а дал нации ряд великих, содержательных, систематических и законченных поэм. Мы желаем, чтобы он следовал своим собственным мыслям и побуждениям собственного сердца, без отношения к какому-либо человеческому авторитету. Но мы требуем, со всем смирением, чтобы эти мысли были серьезны и возвышенны, и чтобы вся сила его несравненного ума была употреблена на создание таких произведений, которые могут жить всегда на поучение народам. Всему, что говорит он, мы будем доверять, во все, что он делает, верить[104]. Но мы просим его ничего не делать легко, не создавать ничего незначительного. Он стоит на высоте, с которой смотрит назад на Божий мир и вперед — на человеческие поколения. Пусть каждое из его произведений будет историей первого и поучением для вторых. Пусть каждое из созданий его могучего ума будет и гимном и пророчеством, поклонением Божеству и откровением человечеству.