Джон Рескин – Когда-то тому назад... Сказки английских писателей (страница 39)
Зато потом полет просто захватывает. Он проделал около двух тысяч миль, прежде чем понял, что найти обратную дорогу будет трудновато. Так и случилось. Весь остаток дня он носился взад и вперед над королевством и только рано утром, да и то по чистой случайности, рассерженный, ворвался в открытое окно буфетной. Он снял сапоги и тихо отправился спать.
Это, конечно, послужило ему уроком. Он решил, что на будущее следует придерживаться определенного маршрута, двигаясь семимильными шагами в воздухе от одного дорожного столба к другому. Такой маршрут был разработан королевскими Географами; он представлял собой променад миль в триста, и его следовало совершать перед завтраком раз по десять. Неделю он решил отдохнуть и привести в порядок нервы, потом вышел на первую прогулку.
Королевство Евралия граничило с Бародией, но Бародия была страна равнинная, а Евралия — гористая. Поэтому неудивительно, что в поисках ориентиров придворным Географам пришлось обратить свои взоры к Евралии, в результате чего именно над Евралией в тот самый час, когда и в хижинах, и во дворце все сидели за завтраком, король Бародии парил в воздухе, то взмывая под облака, то опускаясь до уровня крыш.
— Материнская… ммм… нежная рука, — сказал король Евралии, — ммм… никогда не… Боже! Что это значит?
Внезапно налетел ветер, на мгновение какой-то предмет оказался между его величеством и солнцем, затем все снова успокоилось.
— Что это было? — Гиацинта слегка встревожилась.
— Очень странно, — сказал король. — Мне почудились рыжие бакенбарды и огромные сапоги. Есть у нас такие знакомые?
— Рыжие бакенбарды, — припомнила Гиацинта, — есть у короля Бародии, а вот насчет сапог не знаю.
— Но что бы ему делать там, наверху? Если только не…
Тут ветер налетел с противоположной стороны, снова погасло солнце, и на какой-то миг, но так отчетливо, что ясно можно было разглядеть, мелькнула быстро уменьшающаяся августейшая спина короля Бародии, направляющегося домой к завтраку.
Мерривиг с достоинством поднялся из-за стола.
— Ты права, Гиацинта, — сказал он сурово. — Это действительно был король Бародии.
На лице Гиацинты появилось выражение беспокойства:
— Ему не следовало бы проноситься так стремительно над столом, когда люди завтракают, не так ли, папочка?
— Увы, доченька, его манеры оставляют желать лучшего. Сейчас я тебя покину — составлю ему решительную ноту. Правила приличия надо соблюдать.
Постаравшись придать как можно более грозный вид своей добродушной физиономии и слегка сомневаясь, к месту ли он произнес слова «правила приличия», он отправился в библиотеку.
Библиотека была любимой комнатой его величества. По утрам он обычно обсуждал здесь со своим канцлером государственные дела или принимал знатных посетителей, приехавших в его королевство в поисках приключений. Здесь же днем, взяв с полки наугад какую-нибудь книгу, например «Что сказать волшебнику», он предавался размышлениям. Пищу для этих дневных размышлений давали ему те знатные посетители, которых он принимал утром. В настоящий момент, по крайней мере, семь принцев совершали семь различных подвигов; тому, кто опередит других, он обещал руку Гиацинты и половину королевства. Неудивительно, что он теперь понял, как ей нужна направляющая материнская рука.
Нота королю Бародии так и не появилась. Мерривиг все не мог решить, какое из двух перьев выбрать, как дверь распахнулась и прозвучало роковое имя графини Белвейн[46]. Графиня Белвейн! Как мне рассказать, что это была за удивительная, ужасная, очаровательная женщина! При всем безмерном честолюбии графини и её крайней неразборчивости в средствах её восхитительная человечность обнаруживала себя в страсти к ведению дневника и в приверженности к простым жанрам лирической поэзии. Я точно знаю, что именно ей принадлежала роль главной злодейки в данной пьесе. Знаменитый историк Ричард Скервилегз не щадит её в своей книге «Прошлое и настоящее Евралии». Но уж я, во всяком случае, не стану отрицать великие достоинства графини.
В то утро она писала стихи и потому была в зеленом платье. Когда её посещала муза, она всегда надевала зеленое, — эту милую привычку вполне могли бы перенять современные поэты в качестве предостережения или источника вдохновения. Руки графини были заняты огромным её дневником, а голова — тем, как она поведает ему размышления, которым предавалась по дороге во дворец.
— Доброе утро, дорогая графиня, — поздоровался король, радуясь предлогу отвлечься от перьев. — Какой ранний визит!
— Вы не возражаете, ваше величество? — спросила графиня обеспокоенно. — Вчера мы с вами беседовали, и я хотела кое-что уточнить относительно одного пункта нашей беседы…
— О чем же мы вчера беседовали?
— Ах, ваше величество, — сказала графиня, — государственные дела! — И она бросила на него озорной, невинный, дерзкий и двусмысленный взгляд, против которого он никак не мог устоять, да и вы вряд ли смогли бы.
— Конечно же, государственные дела, — улыбнулся король.
— Как же, я даже запись в дневнике сделала. — Она положила свой огромный дневник и стала перелистывать страницы. — А, вот. «Четверг. Его величество оказали мне честь посоветоваться со мной относительно судьбы своей дочери принцессы Гиацинты. Остались к чаю и были весьма…» — не могу разобрать это слово.
— Позвольте взглянуть, — попросил король, его румяное лицо запылало еще сильнее. — Похоже, что это «очаровательны», — произнес он рассеянно.
— Подумать только! — воскликнула Белвейн. — Подумать, что я такое написала! Я просто записываю все, что в голову приходит, — под влиянием минуты, понимаете ли. — Она сделала жест, долженствующий изображать некую особу, которая простодушно записывает все, что ни придет в голову. «Остались к чаю и были очаровательны. Потом размышляла об изменчивости бытия». — Она посмотрела на него широко раскрытыми глазами и добавила: — В одиночестве я часто предаюсь размышлениям.
Король не мог оторваться от дневника.
— А у вас есть еще записи, такие, как… как последняя? Можно взглянуть?
— О, ваше величество, боюсь, что там все слишком личное! — Она поспешно захлопнула дневник.
— Мне показалось, там стихи, — сказал король.
— Да так, небольшая ода к моей синичке. Вашему величеству это неинтересно.
— Я обожаю поэзию! — оживился король.
Ведь однажды он даже написал стишок, который можно декламировать и прямо, и задом наперед, в последнем случае он имел силу отводить злые чары. Если верить знаменитому историку Роджеру Скервилегзу, стишок этот был популярен в Евралии и звучал так:
Прекрасная мысль, весьма лаконично выраженная!
Графиня, конечно, притворялась. На самом деле она жаждала прочесть оду.
— Совсем коротенькая, — сказала она.
— Прекрасно! — сказал король, и следует с ним согласиться.
Много лет спустя другой поэт, по имени Шелли, использовал эту идею в своем беззастенчивом плагиате, но его трактовка, на мой взгляд, крайне искусственна и решительно уступает оригиналу.
— В самом деле, была такая птичка? — поинтересовался король.
— Совсем ручная.
— А ей понравилось?
— Увы, ваше величество, она умерла — и не услышала оду!
— Бедная птичка, — заметил король. — Думаю, она была бы довольна.
Тем временем Гиацинта, в полном неведении о том, что её уже почти наделили мачехой, все еще сидела на стене замка и пыталась продолжить завтрак, но ей это плохо удавалось. Любому ведь надоест без конца отрываться от ветчины — или от другого блюда — и любоваться, как над тобой проплывает по воздуху монарх соседней страны. Еще восемнадцать раз король Бародии мешал Гиацинте своими семимильными шагами. Потом у нее закружилась голова, и она спустилась к отцу. Она застала его одного в библиотеке, с глупой улыбкой на лице, перед ним не было ни малейшего намека на письмо в Бародию.
— Ты уже отправил ноту? — удивилась принцесса.
— Ноту? Какую ноту? — не понял он. — А, ноту королю Бародии? Я как раз её обдумываю, моя милая. Тень угрозы в сочетании с учтивостью — довольно трудно выразить.
— Я бы не стала заботиться об учтивости, — сказала Гиацинта. — Когда ты ушел, он еще восемнадцать раз надо мной пролетел.
— Восемнадцать, восемнадцать, во… Дорогая, это возмутительно!
— Никогда в жизни не завтракала в присутствии такой толпы!
— Это явное оскорбление, Гиацинта. Нотой тут не обойдешься. Поговорим с ним на языке, который он поймет.
И он пошел побеседовать с капитаном лучников.
Бародийский канцлер возвращается домой
Над стенами замка снова наступило раннее утро. Король сидел за накрытым к завтраку столом, перед ним выстроился взвод лучников.