Джон Рескин – Искусство и наука (страница 30)

223. Начало геральдики и всевозможных прекрасных одеяний кроется в ношении шкур убитых животных. Как бы вы ни относились к буквальному значению самого раннего свидетельства, «и сделал Господь Бог Адаму и жене его одежды кожаные и одел их», тем не менее символическое значение его все более становится бесспорным. Если вы посмотрите на шкуры животных, как на источник, составляющий четыре главных рода материала для одежды – кожу, мех, шерсть и пух, – то вы в этом стихе увидите итог всего существенного в том способе, каким в своем предвидении творец человека и животного определил прикрыть наготу создания, которому предстояло управлять всеми остальными.

224. Первое практическое и грубое употребление такой одежды состояло в том, что шкура с головы животного послужила к прикрытию головы человека, убившего это животное; шкура туловища его – одеждой; шкура передних ног, связанная спереди, и шкура задних ног и хвоста стали кистями, а клочки срезанных концов некоторого рода бахромой, местами покрывавшей тело.

Вы имеете, таким образом, первый зародыш шлема, с гривой животного вместо плюмажа, и первый зародыш кирасы, разнообразно окаймленной и испещренной полосами и пятнами; для полного воинского вооружения вам стоит только добавить копье или лук и щит. Копье – это простой деревянный шест с железным наконечником, а щит – это кожаный диск с железом в виде лицевой обшивки.

И вооруженная деятельная сила символизирована на все будущие века греками в образе двух типов: Геракла и Афины; один – с низкой львиной гривой и луком, другая – с высокой лошадиной гривой и копьем; он – с львиной шкурой, она – с козьей, и оба – с круглым щитом.

225. Nebris[98] Диониса и леопардовая шкура египетских жрецов имеют отношение к астрономии, а не к войне; и интерес к их пятнам и каймам, как разнообразным символам, вместе с действительным удовольствием, доставляемым их причудливостью, значительно изменил всю систему египетского декоративного искусства красками. Точно так же и на древнейших греческих вазах пятна и полосы животных рисуются в виде пятен и шашек на фоне (иногда изображающих цветы), и восхищение, доставляемое разноцветным шитьем и фантастическими вышивками, постепенно совершенствует и раскрашивает рисунок восточной одежды. Но только образцы, заимствованные от окраски животных, становятся классическими в геральдике под общим названием furres меховых; и один из них vaire или verrey грубо изображает материал, составленный из шкур мелких животных, сшитых вместе попеременно от головы к хвосту; другой же цвет горностая пользовался особенным почетом за ту ценность, которую имел этот мех для южных наций.

226. Название главного цвета в геральдике имеет подобное же происхождение: «козьи шкуры, окрашенные в красный цвет», служившие завесами еврейской скинии, служили всегда одним из главных предметов торговли востока с западом; на средневековом латинском языке они назывались gulae и на французском во множественном числе gules, так что быть одетым в gules постепенно стало означать быть одетым в особенный красный цвет, свойственный этим шкурам, т. е. в густой нежный багряный, не ослепительный, но теплый и блестящий. Он в противоположность более темному пурпуру употребляется в большом количестве в орнаментных надписях в Средние века (откуда церковный термин красные буквы, рубрики) и, наконец, наиболее благородно и совершенно выражается на фресках Гирландайо и Луини. Я пытался в моем этюде, находящемся в ваших студиях, возможно точнее передать тот оттенок его, который придан Луини на плаще св. Екатерины. Тициан тоже придерживается его в своих фресках, как и Тинторетто; но Рафаэль, Корреджо и Микеланджело заменяют его оранжевым цветом, в противоположность пурпуровому; и вся схема красок на фресках Ватикана состоит из оранжевого и пурпурового вперемешку с зеленым и белым на сером фоне. Противопоставление оранжевого пурпуровому под менее талантливой кистью стало аффектированно и слабо, и система средневековой окраски была через это окончательно нарушена; оранжевый цвет остался по сие время излюбленным и наиболее выдающимся, преимущественно при плохом рисовании на стекле.

227. Формы одежды, возникшие из шкур животных, имеют, однако, гораздо больше значения, чем цвета. Из них главной является шлем, который есть в сущности грива льва или лошади. Шкура лошади не была ни достаточно мягка, ни такой величины, чтоб ее удобно было носить; но классический греческий шлем есть только подобие очертаний головы лошади, с гривой, развевающейся сзади; на многих этрусских шлемах имеются также уши, тогда как на средневековом вооружении легкие бляшки в форме птичьих крыльев часто помещаются с обоих боков шлема, который в этих случаях становится не просто гривой животного, но изображением всего животного, убийством которого воин желает прославиться.

228. Таким образом, геральдическое значение шлема состоит, во‑первых, в том, что рыцарь им как бы удостоверяет, что преодолел животное, представляемое шлемом; и что он сильнее, чем было бы это убитое им животное по отношению к его врагам-людям. Вследствие этого он постепенно считает себя одаренным силой и характером убитого животного, присвоив от своей добычи не только ее шкуру, но и ее силу. Поэтому шлем является геральдическим указанием личности и должен в сущности быть отличен от герба на щите, так как последний указывает на племя, а шлем на личный характер и на значение последнего.

229. Я в моей «Царице Воздуха» проследил ту практическую истину, которая легла в основание идеи о том, что сила убитого животного унаследуется победителем. Но странно и грустно подумать, сколько несчастий произошло в человеческой истории от оправдания жестокости человека тем, что он воображал, будто бы к нему переходит сила убитого им животного; сколько раз волки, медведи, львы и орлы были национальными символами вместо более кротких и благородных животных. Далее, геральдическим символом Христа является в Италии чаще лев, чем агнец; и из среды бесчисленных художников, изображавших Его пустынного предтечу, только Филиппо Липпи понял полное значение одежды из верблюжьего волоса, и потому Иоанн носит у него верблюжью шкуру, как Геракл львиную.

230. Хотя шлем является таким образом выразителем личного характера, но на практике он становится наследственным; и надписи или знаки на шлеме и на щите обыкновенно одни и те же. Но щит имеет свое специальное назначение, на которое я сегодня и желал бы обратить ваше особенное внимание.

Наше слово щит и германское schild означают вещь прикрывающую, т. е. которой вы защищаетесь; но вы должны тщательно отличать его от слова shell – скорлупа, шелуха, раковина, – означающего, собственно говоря, чешуйки или пластинки, служащие, как у рыбы, для защиты тела.

В сущности говоря, имеется только два рода щитов: один круглый, другой четырехугольный, переходящий в овальный и продолговатый; круглый для употребления при свободном движении, четырехугольный же должен быть прилажен к земле или к стене; но при употреблении сидя на коне нижняя часть щита должна быть отсечена, чтоб удобным образом ниспадать на левую сторону лошади.

И поэтому на практике вы имеете две главные формы щита; греческий круглый для борьбы пешей или на колеснице и готический заостренный для борьбы на коне. Продолговатый для неподвижной защиты почти всегда имеется на мифических изображениях силы мужества, а формы греческого и готического щита всегда рисуются в связи с предполагаемыми фигурами круга и четырехугольника.

По-гречески круглый щит называется aspis. Я не сомневаюсь, что колесо горшечника есть только простое видоизменение apsis’a; для готического щита подходящее слово ecu, от латинского scutum, означающее щит, покрытый кожей. От ecu вы имеете ecuyer наездник, а от scutum – scutiger; оба переходящие в английское squire – щитоносец, кавалер, помещик.

231. Aspis греков, вероятно, был гораздо тяжелее готического щита, так как греки никогда не ездили в полном вооружении; они имели всегда в виду предоставлять своим коням и себе, возможно, полную свободу движения членов, насколько это совмещалось с самозащитой; поэтому, если грек был в полном вооружении и желал ехать, то устанавливал доску на колесах и становился на нее, впрягая иногда рядом по четыре самых чистокровных коня. Из всех до сих пор практикуемых упражнений ловкости рук эта езда во всю скорость бега коней, стоя на колеснице, является, насколько я знаю, труднейшим из всех достигнутых общей военной дисциплиной.

Правда, что одинаково трудно делать что бы то ни было вполне хорошо и, я думаю, что при беге на колесницах, на турнирах или при современной игре в крокет искусство рук наиболее высокоиспытанных людей было бы одинаково тонко; на практике, однако, в готическом рыцарстве рыцарь больше доверял своей тяжести и меньше своей ловкости, чем грек; и точно так же лошадиный шаг при полном вооружении не мог никогда так повлиять на меткость руки, как при быстрой езде даже невооруженного.

232. Другое подобного же рода сильное различие существует в рыцарских доспехах. Грек никогда не надеется защититься от копья кирасой или, помимо вмешательства волшебства, стать неуязвимым в своем вооружении, а потому и не желает, чтобы оно было стеснительным и затрудняло его движения; но щит свой он делает, по возможности, достаточно крепким, чтобы противостоять копью, и укрывается за ним, как за стеной. Готический рыцарь, напротив, старается сделать свои доспехи неуязвимыми и носить щит только для защиты от ударов с левой стороны, причем объем щита допускается небольшой, чтобы не мешать руке, держащей вожжи. Все изящные рисунки в готической геральдике основаны поэтому на форме короткого, но остроконечного щита, достаточно выпуклого, чтобы легко отстранять острие копья; форма эта была сильно распространена с начала XII до половины XV столетия, но наиболее красивые типы ее удержались до конца XIII.