Джон Маррс – Последняя жертва (страница 55)

В последующие месяцы Одри каждый пятничный вечер прямиком из детского сада, где продолжала работать, отправлялась прямо на вокзал Сент-Панкрас, чтобы сесть на скоростной поезд «Евростар». Она ездила в Париж, чтобы помочь с детьми матери и сестре, пока Батист находился в больнице. Хотя доказать это было невозможно, однако Кристина винила стресс в том, что у нее случился выкидыш.

Одри возвращалась домой, к Доминику, только вечером в воскресенье, совершенно разбитая. Он придерживал язык, хотя его все сильнее раздражало то, что она ставит семью превыше его. В конце концов Доминик придумал способ снова стать для Одри главным приоритетом. У них должен быть общий ребенок.

Одри забыла принять противозачаточные таблетки в предписанной последовательности, и в тот вечер он соблазнял ее алкоголем и вкусным домашним ужином, но сначала она отмахивалась от его заигрываний. В конце концов сдалась, но настояла на том, чтобы он надел презерватив — не зная, что Доминик заранее проколол латекс в нескольких местах. Неделю спустя, когда она так и не нашла времени дойти до аптеки, он повторил уже испытанный метод соблазнения. А через месяц проснулся оттого, что Одри тошнило над унитазом. Тест на беременность подтвердил его ожидания.

Поездки Одри в Париж сделались более редкими, и Доминик с гордостью смотрел, как округляется ее живот. Они строили планы на будущее. Доминик в восторге записал их на все доступные курсы для будущих родителей. Старался, чтобы эти курсы приходились на выходные — это мешало Одри ездить куда бы то ни было. Ей пришлось ограничиться сообщениями — родные писали ей о том, что Батист ждет донора на пересадку печени. Узнав, что будущий ребенок — сын, Доминик был на седьмом небе от счастья. Одри решила назвать его Этьеном, в честь своего покойного дедушки.

Тот день, когда Доминик ушел на работу, оставив дома мобильный телефон, стал роковым. Вернувшись, он увидел, что Одри сидит за обеденным столом; покрасневшие глаза резко выделялись на ее бледном лице. Первой его мыслью было, что она потеряла ребенка, и внутри у него разверзлась холодная бездна.

— На моем айпэде сел аккумулятор, и я взяла твой телефон, чтобы выйти в Сеть, — начала Одри. Она тщательно выбирала слова, как будто отрепетировала их заранее. — Я хотела ввести в поле поиска «антацид», но автозамена завершила «ант» как «антифриз». Судя по истории в твоем мобильнике, ты делал запросы «сколько антифриза нужно, чтобы убить человека», и «симптомы отравления антифризом».

Она сделала паузу, и между ними повисло тяжелое молчание. Сердце Доминика сначала замерло, потом забилось с удвоенной частотой. Это была дурацкая ошибка — не замести следы, и с тех пор эту ошибку он ни разу не повторял.

— Я «гуглил» это, когда Батист попал в больницу и тесты показали, чем он отравлен, — объяснил он.

Одри всмотрелась в лицо любовника, выискивая признаки лжи.

— Честное слово, дорогая, — добавил Доминик. — Да, мы с ним не любили друг друга, но ты действительно считаешь, что я мог бы причинить ему вред? Или кому-либо другому?

Ее лицо оставалось каменным, и ему стало не по себе.

— Батиста увезли в больницу в субботу, двадцать шестого августа, — сказала Одри. — А твой телефон утверждает, что ты проводил этот поиск в среду, двадцать третьего.

Мозг Доминика лихорадочно перебирал возможные варианты. Можно было сказать правду и принять все последствия — или же продолжать лгать и надеяться, что она решит поверить ему. И хотя Одри не была доверчива и неплохо разбиралась в технологиях, он выбрал последний вариант, с растущим отчаянием возразив:

— Помнишь, как мы приехали во Францию и мой телефон никак не мог найти сеть? Сколько ему понадобилось, чтобы поймать сигнал, — три дня? Наверное, из-за этого на нем сбились часы и календарь.

— С того момента, как Батист попал в больницу, и до постановки диагноза прошло три дня. Почему ты заподозрил именно отравление антифризом, а не что-то другое? — Она стояла, сложив руки на груди и холодно глядя на Доминика.

Они напоминали две шахматные фигуры на противоположных сторонах доски, каждая из которых ждет, пока другая сделает ход. Одри начала действовать первой — она швырнула в Доминика его телефоном. Тот отскочил от плеча, ударился о каминную доску и упал на пол. Доминик шагнул к Одри, и она дала ему пощечину. В ответ он схватил ее за плечи и, прижав к стене, взмолился:

— Ты должна мне поверить…

— Ты лжец! — крикнула она. — Больной, сумасшедший лжец!

Ее слова причинили ему такую боль, какую никогда не причиняла ни одна другая женщина.

— Прошу тебя, Одри…

— Отпусти меня, или я закричу на весь чертов дом.

Доминик неохотно повиновался, и Одри метнулась в спальню. Он последовал за ней и увидел, что она вытаскивает из-под кровати чемодан и начинает набивать его своими вещами.

— Ты не оставишь меня, — сказал он.

— Взгляни на меня, — парировала она. — Ты говорил мне о дурных делах твоей матери… Так вот, ты ничем не лучше ее. Я не собираюсь делить с тобой дом и ребенка. Мы уедем как можно дальше от тебя.

— Нет! — закричал Доминик. — Ты не можешь забрать моего ребенка.

— Могу и заберу.

Доминик почувствовал, как вокруг него сгущается красный туман. Впервые за много лет он был не в состоянии его контролировать — а на глазах у Одри такого с ним вообще никогда не случалось. Он сграбастал ее за плечи и встряхнул, заставляя одуматься. Прорычал:

— Ты не сделаешь то же, что все остальные. Никто больше не посмеет покинуть меня.

Затем схватил ее одной рукой за подбородок и сжал ее щеки так крепко, что они сошлись у нее во рту. В этот момент он любил ее так сильно, что предпочел бы убить, нежели позволить жить вдали от него. Но когда увидел в ее глазах тот же страх, который видел в глазах Кэлли, когда встречался с ней в коридорах общежития, то отпустил Одри.

Она сдержала свое обещание и закричала, умолкнув лишь тогда, когда Доминик с силой толкнул ее к стене. Она упала на пол, неловко, с хрустом подвернув под себя запястье. Только тогда он осознал, как далеко зашел.

Остаток ночи он отказывался позволить ей поехать в травмпункт, чтобы врачи могли осмотреть ее запястье, — боялся, что если она выйдет из дома, то не вернется. Все это время пытался убедить ее, что он не в ответе за смертельно опасное состояние Батиста. К рассвету Одри все-таки сдалась и сослалась на то, что у нее из-за беременности шалят гормоны, потому она ведет себя так неразумно. В итоге, убежденный, что они достигли понимания, Доминик предложил сходить в аптеку и купить болеутоляющее. Но когда он вернулся всего пятнадцать минут спустя, Одри исчезла. Единственной вещью, оставшейся от нее, было платье, которое он купил ей на день рождения, — оно так и висело в ее части почти пустого гардероба. А на комоде лежало подаренное им серебряное кольцо.

В последующие дни и недели Доминик неустанно звонил на мобильник Одри, все сильнее беспокоясь о том, куда могла отправиться она с их нерожденным ребенком. Он оставлял десятки голосовых и текстовых сообщений; иногда, в минуты грусти и одиночества, умолял ее вернуться, в других случаях, теряя контроль над своей яростью, угрожал ей. Он даже не знал, читала ли она эти сообщения, слушала ли их.

Доминик спросил Памелу, соседку снизу, не видела ли она отъезд Одри, и хотя та сказала, что не видела, его это не убедило. Он перевернул всю квартиру вверх дном в поисках каких-либо следов, пока на пороге не появились полицейские, которых вызвал кто-то из соседей, заподозривших ограбление.

Когда Доминик обратился в детсад, где работала Одри, ему сообщили, что она ушла на больничный на неопределенный срок. Потом он приехал в парижский дом ее родителей, но ему сказали, что Одри здесь нет, и, если он когда-либо снова посмеет сюда явиться, его вышвырнут прочь. Их явно предупредили о том, что между ним и их дочерью случилось что-то серьезное, но не сказали о том, что он сделал с Батистом, иначе в дело уже вмешалась бы полиция.

Тоска Доминика по любви всей его жизни с каждой неделей делалась все более глубокой. Он закрывал глаза и вспоминал, каким бархатистым был живот Одри во время беременности, когда она втирала в растяжки масло. Вспоминал, как менялся ее запах, становясь более насыщенным по мере того, как в ней росла другая жизнь. Недели перерастали в месяцы, и этот запах постепенно выветрился из квартиры.

За два месяца, прошедших после исчезновения Одри, Доминик так ни разу и не появился в строительной компании, где работал. Он написал своему начальнику Люку короткое письмо с заявлением об увольнении и игнорировал поток ответных сообщений с угрозами подать в суд за нарушение контракта. Сбережений Доминика хватало на то, чтобы жить, не работая, а потребность найти Одри переросла в одержимость.

Только спустя девять долгих месяцев после предполагаемой даты рождения их ребенка в почтовом ящике каким-то чудом возникло письмо, адресованное Одри, — от ее банка. Из-за административной ошибки и сбоя данных письмо отправили по старому адресу, написанному на конверте, но в правом верхнем углу самого письма был проставлен другой, новый адрес — где-то в Западном Лондоне.

Через час Доминик уже стоял у ее дверей, не зная, что сказать. Он решил просто вверить себя ее милосердию. Потом, увидев, как искренне он раскаивается, она обязательно впустит его в дом, покажет ему его сына, и они начнут заново строить свою жизнь как одна семья.