Джон Маррс – Когда ты исчез (страница 18)
Остатки по ипотечному кредиту помогла выплатить фирма барахольщиков, которую я нашла в телефонном справочнике. Я упросила их приехать поздно вечером – чтобы соседи не видели, как чужие люди увозят наше имущество.
Я продала буфет, диван и телевизор из гостиной – мы туда почти не заходили, – письменный стол Саймона, две книжные полки, три шкафа, посудомоечную машину, тумбу, туалетный столик и сервант, лампы и посуду, подаренные нам на свадьбу. И даже – как ни мучила меня совесть – детские велосипеды. Когда грузчики уехали, в доме практически не осталось мебели.
Я сидела с разбитым сердцем, глядя на голые полы и стены. Потягивая вино и поглаживая пустой палец, чувствовала себя безнадежной неудачницей – плохой женой и отвратительной матерью.
Видимо, избавиться от жалости к себе будет труднее, чем я думала.
Дети одаривали меня бескорыстной любовью, которая с каждым днем становилась сильнее. Любовь, которую дарил мне Саймон, была совсем другой. С ним я чувствовала себя желанной, уважаемой и нужной. Мне ужасно этого не хватало. Наверное, оттого потеря ощущалась особенно остро.
Впрочем, я все отчетливее понимала, что не так уж нуждаюсь в чужой поддержке. Я могла сама направить свою жизнь в нужное русло – во многом, как ни странно, благодаря местному супермаркету.
Разглядывая объявление на стекле, я сознавала, что кассир – не самая респектабельная работа в мире. Однако нищим выбирать не приходится, поэтому я запихнула свой снобизм куда подальше и заполнила анкету.
В самое первое утро я посмотрела на себя в зеркало подсобки и не узнала женщину в стекле. Оттуда на меня глядела тридцатитрехлетняя нервная тетка в мешковатой кримпленовой униформе коричневого цвета с бейджиком «стажер» на груди.
Я уже привыкла, что зеркала меня не радуют. Каждую неделю я разглядывала себя в ванной, открывая все новые и новые неприятные истины. Сантиметр за сантиметром подтягивала обвислую кожу на потерявшей формы фигуре, осматривала лицо и тело в поисках очередного свидетельства драмы. Вздыхала, разглядев в шевелюре серебристые волоски. Пыталась разгладить морщины вокруг глаз – линии смеха. Они с каждым днем становились все глубже, хотя смеяться давно было не над чем.
Я потеряла не только Саймона, но и молодость. Еще не превратилась в старуху, но оставалось не так уж долго.
Остальные кассирши выглядели лет на десять моложе меня, хотя на самом деле мы были практически ровесницами. Когда у тебя пропадает муж и приходится взвалить на себя заботы о семье, стареется как-то быстрее.
За работой мне не оставалось времени на грустные мысли. Коллеги из тех, что постарше, обсуждали воспитание детей и сочувственно мне улыбались; студентки, подрабатывавшие после занятий, рассказывали о своих гулянках и жаловались на экзамены. Втайне я им завидовала, пытаясь вспомнить, каково это – не иметь на душе шрамов и особых забот.
Иногда я слышала жалобы на ленивых и наглых мужей и с трудом давила в себе крик: «Он у вас хотя бы есть!» Вместо этого приходилось вымучивать улыбку и кивать в унисон с остальными членами нашего маленького кружка.
Разговоры о пропаже моего мужа до сих пор не утихли, словно в нашем городке был Бермудский треугольник. Чаще всего с вопросами лезли пожилые покупательницы, обожавшие навязывать всем свое мнение. «Думаешь, он мертв?» «У него что, была девка на стороне?» «Нелегко, наверное, найти мужчину, готового взять женщину с троими детьми, да?»
Я наращивала толстую кожу и училась пропускать бестактные замечания мимо ушей.
Больше всего, как ни удивительно, я сдружилась со своей начальницей, Селеной. Она была грамотной образованной женщиной, не стеснялась осветлять волосы и казалась в нашей провинции совершенно чуждой. В двадцать лет родила ребенка без мужа – тот сбежал, едва услышав о матримониальных планах, – но это не помешало ей выстроить карьеру.
Селена бросила Кембриджский университет и принялась пахать как проклятая, чтобы прокормить сына. Я хорошо ее понимала, поэтому старалась держаться к ней поближе. И Селена, не знаю почему – то ли выделив меня в качестве любимицы, то ли и впрямь разглядев во мне потенциал, – поговорила с управляющим, и тот вскоре повысил меня до менеджера по закупкам и персоналу.
Платили теперь больше, но и работы прибавилось, и пришлось перестроить свой график. Спасибо Поле – та договорилась с Байшали, что они по очереди будут сидеть с Эмили и забирать мальчиков из школы.
– Сделаем все, что от нас зависит, чтобы ты поскорее встала на ноги, – сказала Пола. – Так ведь, Байшали?
Байшали кивнула. Когда Пола включала режим «организатора», спорить с ней не решался никто – особенно Байшали.
Вернувшись с работы, я занималась детьми: купала их и укладывала спать. Потом, когда в доме становилось тихо, откупоривала очередную бутылку вина и бралась за подработку.
Когда лето окончательно уступило место осени, Саймона немного потеснило из моих мыслей.
Я предложила соседям, вечно занятым на работе, что буду помогать им со стиркой и глажкой. Брала у них корзины с грязным бельем и каждую ночь пару часов проводила в окружении чужих рубашек и штанов, развешанных по всей кухне.
Я экономила каждый пенни: покупала продукты по скидкам, брала детские игрушки в благотворительных магазинах, стрижку делала сама и ходила пешком, стараясь без крайней нужды не садиться в автобус. В общем, затянула пояс так туго, что стало нечем дышать. Сложнее всего обстояли дела с новой одеждой – дети росли, но стоили их вещи по меркам матери-одиночки непозволительно дорого. Я решила, что гораздо дешевле будет шить самой.
Правда, мысль о том, чтобы снова сесть за швейную машинку, пугала меня до чертиков.
После свадьбы я немного подрабатывала, занимаясь переделкой одежды для себя и для друзей. Подрезала подолы платьев, меняла молнии. Шила простенькие футболки детям, юбки для себя. И наконец взялась за большой заказ – изготовить платья подружек невесты на свадьбу одной знакомой.
Мысли о тех платьях неизбежно тянули за собой воспоминания о Билли. Конечно, я знала, что шитье ни при чем – трагедия произошла исключительно по моей вине, как бы Пола и Саймон ни пытались убедить меня в обратном: что, мол, это был несчастный случай. Однако я все равно убрала швейную машинку подальше с глаз, словно она проклята.
Теперь же я была вынуждена признать: шитье – это единственное, что я умею, а мне нужно чем-то кормить детей. Зарплаты из магазина с трудом хватало, чтобы покрыть платежи по ипотеке и коммунальным счетам, на большее денег уже не было.
Выпив полбутылки вина для храбрости, я вытащила ткань, которую купила на рынке. Подготовила зубчатые швейные ножницы и принялась снимать мерки со школьных рубашек и штанов Джеймса и Робби.
Каждый виток нитки, каждый рывок педали под ногой возвращали меня в тот роковой день, как я ни старалась выбросить его из головы.
Но мои дети нуждались во мне. Поэтому я заперла боль глубоко в сердце и принялась за работу. К последнему стежку я была в стельку пьяна – но у меня все получилось. По правде говоря, вышло превосходно: вещи были совершено неотличимы от тех, что продаются в магазине по умопомрачительной цене.
Среди мамочек на школьном дворе поползли слухи, что я могу сэкономить им целое состояние. Вскоре каждый второй ребенок в округе щеголял в моих вещах.
Затем подруги поинтересовались, не могу ли я сшить что-нибудь и для них, и тут меня осенило. Вот оно – решение всех финансовых проблем! На моем пороге начали топтаться гостьи с охапками тканей и вырезками из модных журналов в надежде, что я смогу повторить эти шикарные наряды. Каким-то чудом мне удавалось воспроизводить самые сложные конструкции. Более того, набравшись смелости, я стала предлагать свои собственные эскизы.
Студентки из магазина, которым не хватало денег на платья из дорогих бутиков, бегали ко мне в день зарплаты, упрашивая сшить что-нибудь модное для их любимых ночных клубов. Даже Селена, отложившая светскую жизнь до тех времен, пока не подрастет ее сынишка Даниэль, и та воспользовалась моими навыками и попросила на скорую руку сшить ей теплую куртку.
Вскоре я все ночи напролет сидела, горбясь над швейной машинкой, в компании бутылки вина и старалась не думать о том, как восемнадцатичасовой рабочий день скажется на моем здоровье.
Боль была такая, будто меня каждую минуту с силой пинают в живот. С трудом засунув на полку последнюю коробку кукурузных хлопьев, я застонала.
Живот ныл весь день с самого утра. Постоянно скручивали спазмы, хотя для месячных было рановато. В конце концов я осознала, что дело неладно. Кое-как отдышавшись, бросила тележку с товаром посреди прохода и пошла в туалет, чтобы снять комбинезон и посмотреть, отчего между ног так мокро.
Увидев на трусах большие пятна крови, я запаниковала. Кое-как выползла со склада и поплелась, спотыкаясь на каждом шагу, до приемной врача. Идти было добрых два километра. К концу дороги спазмы стали невыносимы. Как только я легла на койку, внутри словно что-то лопнуло. Доктор Уиллис помогла мне дойти до туалета, где из меня вылился целый стакан крови. Скрутило так сильно, что я потеряла сознание.
– У тебя выкидыш, Кэтрин, – медленно проговорила доктор Уиллис, когда я пришла в себя. – Боль вызвана сокращениями матки. Она расширяет шейку, чтобы вытолкнуть из себя плод. Мы ничего не можем сделать; остается лишь ждать, когда все произойдет естественным путем.