Джон Маррс – Когда ты исчез (страница 20)
Я вытянул ноги и поморщился, когда захрустели колени. Забираться на леса по двадцать раз за день, не забывая при этом про свои обычные обязанности в хостеле, было нелегко, это не лучшим образом сказывалось на здоровье, однако результат того стоил.
Выделенных средств не хватало, чтобы воплотить все задумки, но я с головой ушел в работу.
Мыслями я невольно возвращался к самому первому своему проекту: ветхой горе кирпичей и извести, которая в конечном счете стала нашим домом.
В юности мы с Кэтрин по пути на автобусную остановку проходили мимо одного старого коттеджа. Тот отчаянно нуждался в реставрации, но все равно манил к себе.
По выцветшим беленым стенам и пятнистой черепичной крыше до самой дымоходной трубы ползли плети плюща. Деревянные оконные рамы прогнулись, сад за все время своего существования ни разу не видел тяпки. Сорняки росли наперегонки с деревьями.
К счастью, Кэтрин заметила в доме тот же потенциал, что и я: место, где можно создать семью, наше маленькое идеальное убежище. Мы тогда жили в крошечной квартирке над кулинарией.
Пошли слухи, что старую хозяйку коттеджа газовики обнаружили мертвой. Она иссохшей мумией пролежала на обеденном столе лицом вниз почти целый месяц. Ее сын выставил дом на продажу за считаные гроши – словно спешил избавиться от ненужных воспоминаний. С деньгами у нас было туго: я только что получил диплом и устроился архитектором в крохотную частную фирму, Кэтрин занималась оформлением витрин в городском универмаге. Но мы подсчитали, что если экономить, то вполне потянем выплату ипотеки. Конечно, свой истинный облик дом, каким мы его видели в мечтах, обрел бы не сразу. Впрочем, нам было без разницы – главное, купить.
Мы переехали в первый же день, как только получили от риелтора ключи: нас не остановил даже запах мертвечины. Мы просто прикрыли лицо кухонными полотенцами и прямо в коридоре подняли шампанское за наш первый дом. Впервые в жизни у нас была надежная опора под ногами.
Теперь, глядя на реставрируемый отель, я испытывал такое же чувство волнения и радости – осознания, что из-под твоих рук выходит истинный шедевр.
Замахнувшись кувалдой, я снес замо́к к чертям.
За запертой дверью кладовки наверняка таились несметные сокровища. Ценные произведения искусства, припрятанные от нацистов, парочка истлевших скелетов, богатые винные погреба или даже ход в параллельную вселенную – какие только предположения не высказывали наши постояльцы.
Не выдержав второго удара, дверь распахнулась, явив свое тайное нутро, о котором не знал даже хозяин из Голландии, – комнату два на три метра, залитую мраком. Брэдли посветил фонариком внутрь, и столпившиеся за спиной постояльцы как один протяжно вздохнули, увидав лишь ящики, набитые договорами, квитанциями и счетами.
Вечером, когда дверь отправилась на помойку и я одну за другой вытаскивал туда же коробки, я заметил торчащую из ящика фотографию. Вытащил и поднес ее к глазам.
Перед камерой на фоне новехонького «Пре де ля Кот» стояли разодетые в шелка люди – видимо, первые владельцы здания. Круглолицый мужчина рядом с ними оказался мне знаком. То был Пьер Шаро, модернист и декоратор в стиле ар-деко, чье творчество я изучал в университете. Его особое видение приводило меня в восторг. Он, как и я, выучился на архитектора, но занимался также внутренней отделкой и мебелью. Вершиной его творчества стал Maison de Verre, «Стеклянный дом» в Париже.
Я схватил коробку и притащил ее обратно во двор хостела. Закурил первую сигарету и принялся листать рисунки, фотографии, чертежи и иллюстрации. Среди них были и бумаги с рукописными заметками – все подписанные именем Шаро. Причем не только касательно отеля; еще там нашлись наброски никогда не построенных зданий и эскизы известной мебели.
Разложенные в хронологическом порядке, документы позволяли по-новому взглянуть на то, как формировался гений. Прошло сорок лет после смерти Шаро – и вот я жил в здании, которое вышло из-под его рук. Мне надлежало вернуть этому месту должную славу. Вместе с бумагами я обрел свой Святой Грааль и спасение.
Близилось завершение ремонта, и я с головой ушел в работу. Как одержимый, трудился сутками напролет – и днем, и ночью, – лишь изредка, на часок, прикорнув в уголке. Это начинало дурно сказываться на моем здоровье.
Я сидел, скорчившись в ванной, и замазывал стык между кафельными плитками, как вдруг совершенно сухая и абсолютно французская на вид купальня передо мной сменилась ванной в моем старом доме в Нортхэмптоне: с водой внутри, пузырьками и игрушечным корабликом. Я зажмурился, а когда снова открыл глаза, картинка исчезла. По спине побежали мурашки, поэтому я вылез из ванны и пошел работать на лестницу.
Хвала Господу, это безумие больше не повторялось, но сам факт оставил в душе пятно, которое пришлось смывать несколько недель.
Начался обратный отсчет до праздников, и стало трудно не думать о семье. На ум невольно приходила Кэтрин, и я постоянно напоминал себе, что я больше не муж и не отец.
Решение рано обзавестись детьми мы приняли осознанно, и отцовство оказалось самым ценным подарком, который преподнесла мне Кэтрин. Что бы мы потом ни делали, это не шло ни в какое сравнение с чувством абсолютного восторга, когда я впервые погладил ладошку своего ребенка в доме, где тот родился. Всякий раз потом, когда акушерка передавала мне очередное дитя, я бережно просовывал палец в стиснутый кулачок, целовал ребенка в лоб и шептал на ухо: «Я никогда тебя не подведу». Жаль, что первые слова, которые они услышали в этом мире, оказались ложью.
– Эй, парень, тебе надо вздремнуть, – окликнул меня Брэдли, выдергивая в реальность. – Глянь, что творишь!
Он ткнул пальцем в перила, которые я только что отшлифовал до блеска – и которые буквально накануне вечером выкрасил и покрыл финальным слоем лака.
Я зевнул, запихивая мысли о Кэтрин подальше, и двинулся в сторону деревянной арки, обрамлявшей холл. На ощупь та была гладкой, но можно и лучше. Я полировал ее до тех пор, пока на пальцах не вздулись мозоли.
Прежде мне не доводилось праздновать Рождество в компании незнакомых людей, и, наверное, именно поэтому я не хотел участвовать в торжестве. Но стоило выйти из своей комнаты, как от апатии не осталось и следа.
Потолкавшись в очереди с местными жителями возле кулинарии и кондитерской, чтобы забрать заказ на мясо и сыры, я заразился общим энтузиазмом и стал ухмыляться безо всякой на то причины.
По французской традиции полночную трапезу с нами разделили семеро обитателей хостела. Мы застелили обеденный стол чистой белой скатертью и принялись набивать животы фуа-гра на ломтиках бриоши и блинчиками с копченым лососем.
Желудок, казалось, вот-вот лопнет, когда повар, которого хозяин «Рутар» нанял в награду за ремонтные работы, вынес огромное блюдо с мясом. Кажется, меня здесь решили избаловать…
– А как раньше ты проводил Рождество? – спросил Брэдли, когда мы уселись на берегу, закурив две толстые сигары.
Я вспомнил, как в позапрошлом году сидел в углу гостиной и глядел на всеобщую возню. Мои отношения с Кэтрин к тому времени окончательно разладились, и я был в доме совершенно чужим. Внутри словно скрутилась тугая пружина, которую требовалось как можно скорее расправить – неизвестно только, где и при каких обстоятельствах.
– Не сказать, чтобы весело… – ответил я размыто.
– Так я и думал, – отозвался Брэдли, и мы снова молча уставились на нити падавших с неба звезд.
Постояльцев практически не было, и в хостеле, вопреки обыкновению, воцарилась полная тишина.
– Хочешь кому-нибудь позвонить? – спросил Брэдли, протягивая мне трубку. Я замер. – Может, в Англию родне или еще кому? Ты ведь помнишь, что нынче Рождество?
Впервые после расставания с Кэтрин мне захотелось услышать ее голос. Я взял трубку и, не успев опомниться, поднес к уху. Стал набирать номер: код страны, затем код города и, наконец, цифры домашнего телефона: все, кроме самой последней.
Палец завис над нею, не давая нажать. Потому что банальное «привет» в трубке и голоса детей на заднем фоне только сделают хуже. Праздники – время семейных встреч – заставили меня потерять бдительность. Надо или встряхнуться, или бросить всю затею к чертям.
– Нет, не хочу, – сказал я Брэдли, отдавая ему трубку.
Хватит жить прошлым, пора жить настоящим.
Саймон долгие годы старался не испытывать к Кэтрин сочувствия, но даже ему было очевидно, что ей пришлось нелегко. Пережить выкидыш, в одиночку тянуть на себе семью…
Впрочем, как бы ни было ее жаль, виновата во всем сама Кэтрин. И да, она права: тому ребенку повезло, что он не появился на свет.
Удивительно, какой она оказалась упорной: трудилась на трех работах одновременно. Однако хвалить ее вслух Саймон, разумеется, не стал, не желая показаться снисходительным. Он думал, что она быстро найдет ему замену: хотя бы для того, чтобы обеспечить детей. Правда, он позаботился о том, чтобы один конкретный мужчина ей не достался.
Она до сих пор не упоминала нового мужа – видимо, так и осталась одна. Это его порадовало, как и новость о том, что Кэтрин вновь занялась шитьем. Видимо, ей пришлось совсем туго, раз она решила взяться за иголку с ниткой.