Джон Литтлпейдж – В поисках советского золота. Генеральное сражение на золотом фронте Сталина (страница 7)

Просмотрев карты, документы и материалы, которые Серебровский привез из Америки, Сталин сказал:

– Теперь мы знаем, как работает золотодобывающая промышленность в Америке и какие составляющие американских промышленных методов мы должны приспособить к нашим условиям.

Затем он дал указание Серебровскому как можно быстрее покинуть Москву, чтобы посетить все золотые рудники в Советском Союзе. Сталин сказал Серебровскому:

– Вы должны познакомиться не только с характером работы, но и с каждым работником отрасли. Выясните, в чем заключаются трудности этих людей, их слабые стороны, и там, на месте, помогите и направьте, поддержите их… Самое главное – не просто посетить шахты, осмотреться, поговорить с людьми и уехать. Дело не в этом. Вам нужно, будучи там, подробно, не жалея времени, поговорить с каждым руководителем, инженером, бухгалтером и рабочим, выяснить, как они живут и как трудятся. Вы должны сделать это таким образом, чтобы, когда уедете, каждый рабочий мог сказать, что Серебровский был здесь и дал нам такие-то конкретные инструкции и оказал помощь.

Это слова Сталина, переданные Серебровским. Для американца они звучат как отеческие наставления сыну или внушение учителя незрелому ученику. Как бы там ни было, Сталин отдал весьма важный приказ главному управляющему только что организованной корпорации, в которой предстояло работать сотням тысяч мужчин и женщин, рассеянных по территории не меньшей, чем площадь Соединенных Штатов. Прочитав это, я уже не был удивлен, что в первые годы пребывания в Советском Союзе не видел Серебровского месяцами!

Таковы некоторые факты, остававшиеся для меня неизвестными, когда я начал работу в советском тресте «Главзолото» весной 1928 года. Не думаю, что их знание чем-то помогло бы мне. Меня наняли, чтобы внедрить американские технологии в советской золотодобывающей промышленности, которая только создавалась, и наладить производство как можно быстрее. В то время для меня не имело бы большого значения, скажи мне кто-нибудь, что я занят на работе в отрасли промышленности, которая является детищем Сталина, да еще стала предметом ожесточенных споров среди коммунистических лидеров. На самом деле не думаю, что в то время имел какое-либо представление о том, сколь Сталин важная персона!

Глава 4

Сибирь становится нашим домом

Мы чувствовали себя намного увереннее, отправляясь из Москвы к месту первого настоящего назначения в России, потому что для меня наконец нашли англоязычного переводчика и он ехал вместе с нами. Никогда раньше я не полагался на переводчика, чтобы меня поняли, но теперь был очень рад его присутствию. Мы направлялись в Свердловск, столицу Уральского региона, где должны были пересесть на другой поезд и где, как меня заверили, нас встретит представитель с рудников.

Свердловск назван в честь известного большевистского лидера, который умер за несколько лет до этого; прежде город назывался Екатеринбург, в честь Екатерины Великой. В 1918 году там расстреляли царя Николая II и его семью. В 1928 году, когда мы впервые его увидели, это был довольно унылый российский провинциальный город, но уже заметны были признаки огромной строительной и промышленной активности, полностью изменившей его облик в последующие годы.

Мне сказали, что человек с Кочкарского рудника, который нас встретит, говорит по-английски, но, когда мы познакомились с ним у поезда, обнаружилось, что он ни слова не знает ни на английском, ни на одном другом знакомом мне языке. Это был венгерский коммунист, один из множества последователей венгерского коммунистического лидера Белы Куна, приехавших в Россию после поражения большевистского режима, на короткое время установленного в Венгрии после войны. Он показался мне довольно неприятным типом, и дело было не во внешности. Это впечатление усилилось, когда день проходил за днем, а он все твердил, приводя тот или иной довод, что выехать на рудники нет возможности. Однажды он сказал, что дороги непроезжие, потом сообщил, что мост разрушен.

В Свердловске нас поселили в гостинице, значительно менее приятной, чем в Москве, и такой же дорогой; но в этом случае мне приходилось платить за себя и семью. Поэтому я становился все более нетерпелив из-за долгой задержки и, наконец, сказал венгру, что, если мы не уедем в течение двадцати четырех часов, я возвращаюсь в Москву. Дела тут же уладились, и он сообщил, что мы можем отправляться в путь. Я оплатил огромный счет за двенадцать дней, что мы прожили в гостинице, радуясь, по крайней мере, возможности уехать.

Только два года спустя, в разговоре с помощником управляющего Кочкарского рудника, я случайно узнал, что венгр намеренно задерживал нас в Свердловске, чтобы самому развлечься ночной городской жизнью. Не было абсолютно никаких причин не выехать на рудник из Свердловска в тот же день, когда мы прибыли туда из Москвы. Этому человеку сказали привезти нас, когда мы сами того пожелаем, и выдали деньги на оплату гостиничного счета. Поручение ему дали прежде всего потому, что он притворился, будто говорит по-английски. Каждый день он телеграфировал на рудник, что мы делаем покупки и пока не хотим выезжать. А тем временем тратил деньги, выданные для оплаты наших счетов за гостиницу, на себя и хорошо провел время за наш счет.

В 1937 году, примерно в то время, когда я готовился навсегда уехать из России, советские газеты сообщили об аресте Белы Куна и многих его венгерских последователей-коммунистов. Если они все были такими, как тот человек, я удивлен, что этого не случилось с ними раньше. Но многие русские довольно простодушны, и иностранцы могли бы легко их обмануть, если бы только захотели.

В то время были в России и другие иностранцы, такие же хитроумные, как тот венгр. Они и помогли разрушить природное дружелюбие русских по отношению к зарубежным гражданам.

Этот досадный опыт помог по достоинству оценить радушный прием, оказанный нам, когда мы прибыли на рудник. Железнодорожный путь от Свердловска на юг проходит по живописной местности; весна в Западной Сибири так же желанна и красива, как на Аляске. Полевые цветы во множестве росли в степи, богато изукрашенным ковром расстилаясь по ровной земле.

Люди на руднике были дружелюбными и доброжелательными. Нас провели в огромный семнадцатикомнатный окруженный парком бревенчатый дом, который построили для управляющего французской горнодобывающей концессией до войны, где были все удобства, какие мы только могли пожелать. Нам сказали, что весь дом в нашем распоряжении, хотя у нас не было возможности обставить, отапливать, а значит, и использовать больше пяти комнат. Там была также большая застекленная солнечная веранда, выходящая в некогда обширный сад.

Природное гостеприимство русских в то время не было еще отравлено шпиономанией и организованными кампаниями, направленными на возбуждение подозрений против всех иностранцев. Мы едва успели осмотреться в нашем новом доме, как подъехали конные экипажи и нас отвезли в просторный дом управляющего рудником, который организовал для нас роскошный ужин в русском стиле, на который пригласил большинство инженеров с семьями для встречи с нами. Это было только началом целой серии званых обедов, которые продолжались более недели. Большинство этих замечательных людей не владели иностранными языками, и у наших переводчиков было много работы; моя жена нашла себе собственную переводчицу в Свердловске, которая также должна была помогать ей по хозяйству. Но кругом царило такое единодушие, что не так уж и требовалось знание языков.

Жизнь в Кочкаре летом 1928 года мало отличалась от той, которую мы вели на Аляске. Зато она здорово отличалась от того существования, которое вели в российской глубинке десятью годами позднее. Мои маленькие дочери подружились с русскими детьми и вскоре немного освоили русский язык; мы с женой начали учить русский в свободное время. У нас находилось много поводов говорить по-русски, поскольку мы были единственными иностранцами в Кочкаре и не встретили ни одного иностранца на протяжении еще полутора лет. Но люди были настолько дружелюбны, а жизнь – так приятна, что мы наслаждались ею.

Мне выделили экипаж, чтобы ездить на рудник и обратно домой; возница, который управлял экипажем, – высокое нескладное существо, щеголял в пальто, которое, вероятно, когда-то принадлежало кучеру какого-нибудь русского аристократа. Лошадь была еще более неуклюжей, чем возница, но тем не менее носила впечатляющую кличку Интеллигенция. В то время коммунисты подвергали критике класс интеллектуалов в России за предполагаемый саботаж большевистской системы. Мой возница, будучи убежденным сторонником коммунистов, назвал лошадь Интеллигенция, чтобы выместить на несчастном животном неприязнь ко всему просвещенному сословию. Он выкрикивал хриплым голосом «Интеллигенция» со всей возможной неприязнью; затем опускался кнут на спину этого символа предполагаемого класса-предателя.

Я принял как должное, что это странное существо – мужчина, и прошло некоторое время, прежде чем, к своему удивлению, обнаружил, что мой возница – женщина, причем молодая.

У руководящих работников в Кочкаре было даже больше прислуги, чем у того же класса в других странах. Это было необходимо из-за примитивных методов ведения домашнего хозяйства. Нашей первой домработницей была краснощекая крестьянская девушка, очень хорошенькая и добродушная. Однажды, вскоре после нашего приезда, она объявила моей жене, что выходит замуж. Жена проявила естественный интерес и спросила, давно ли та знает жениха.