Джон Литтлпейдж – В поисках советского золота. Генеральное сражение на золотом фронте Сталина (страница 18)
Добравшись до Москвы, я в точности доложил Серебровскому о том, с чем столкнулся в Калате. Он отмахнулся от моих слов об отставке и сказал, что сейчас я нужен больше, чем когда-либо, и не должен думать об отъезде. Я возразил: мне бесполезно пытаться наладить работу в России, если я не могу добиться сотрудничества с людьми на шахтах.
– Вам не нужно беспокоиться об этих людях, – сказал он. – С ними разберутся.
Он сразу же инициировал расследование, и через короткое время директор шахты и несколько инженеров были привлечены к суду за саботаж. Управляющий получил десять лет, максимальный тюремный срок в России, а инженеры меньшие сроки. Доказательства указывали на то, что они намеренно устранили бывшего управляющего, чтобы разрушить шахты.
В то время я был уверен, что за всем этим кроется нечто большее, чем небольшая группа людей в Калате; но, естественно, не мог предостеречь Серебровского от противодействия видных членов его коммунистической партии. Я никогда не вмешивался в политику, но был уверен: что-то не так в высшем политическом руководстве Урала, и согласился остаться в России только после того, как Серебровский пообещал, что меня не отправят работать на медные рудники Урала.
У моего нежелания возвращаться на Урал была и еще одна веская причина. Однажды, во время моего первого приезда в Калату, я вышел прогуляться с другим американским инженером от одной шахты к другой. Мы несколько минут постояли на отвале руды возле одной из шахт. Наши силуэты отчетливо вырисовывались на фоне неба. Внезапно мимо меня засвистели пули, и я, не теряя времени, бросился в укрытие. Это был неспокойный период, и в советских чиновников нередко стреляли и даже убивали, но я не представлял, чтобы эти пули предназначались мне. Однако впоследствии, обдумывая эти события, начал сомневаться.
Я изучил всю информацию, которую смог разыскать, о судебном процессе над управляющим и инженерами в Калате. Мне представлялось очевидным, что подбор членов этой комиссии и их поведение в Калате напрямую связаны с партийной верхушкой в Свердловске, которая должна быть обвинена либо в преступной халатности, либо в фактическом участии в событиях, произошедших на этих шахтах.
Однако первый секретарь Уральского обкома ВКП(б) по фамилии Кабаков занимал этот пост с 1922 года, на протяжении всего периода наибольшей активности в развитии горнодобывающей промышленности Урала. По какой-то причине, которая мне никогда не была ясна, он пользовался полным доверием Кремля и считался настолько могущественным, что его неформально называли «большевистским королем Урала».
В биографии этого человека не было ничего, что могло бы оправдать ту репутацию, которую он имел. При его долгом правлении Урал, один из богатейших полезными ископаемыми регионов России, получавший почти неограниченные средства для развития, никогда не достигал должных масштабов производства.
Комиссия в Калате, члены которой позже признались, что прибыли туда с вредительскими намерениями, была направлена непосредственно из штаба этого человека, и все же, когда доказательства были обнародованы на суде, против Кабакова не было выдвинуто никаких обвинений. Я сказал в то время некоторым своим русским знакомым, что истинные масштабы происходящего на Урале до сих пор не вскрыты и это исходит откуда-то сверху.
Все стало яснее после судебного процесса в январе 1937 года, когда Пятаков вместе с несколькими сообщниками на открытом судебном заседании признались, что занимались организованным саботажем на железных дорогах, шахтах и других промышленных предприятиях с начала 1931 года. Через несколько недель после того, как этот процесс закончился и Пятакова приговорили к расстрелу, первого секретаря Уральского обкома ВКП(б) Кабакова, чьим близким соратником был Пятаков, арестовали по обвинению в соучастии в этом заговоре.
Меня особенно заинтересовала та часть признания Пятакова, которая касалась его действий в Берлине в 1931 году, когда он возглавлял закупочную комиссию, в которую я был назначен консультантом по техническим вопросам. Мне стало ясно, почему русские из окружения Пятакова были недовольны, когда я обнаружил, что немецкие концерны заменили легкую сталь чугуном в спецификациях шахтных подъемников.
Пятаков показал, что антисталинские заговорщики, возглавляемые находящимся в изгнании Львом Троцким, бывшим народным комиссаром по военным делам, нуждались в средствах в иностранной валюте, чтобы создать фонд для своей работы за границей. Он сказал, что внутри России, где многие заговорщики занимали важные посты, получить средства было легко, но советские бумажные деньги не годились за границей. Сын Троцкого, Седов, по словам Пятакова, разработал схему получения иностранной валюты, не вызывающую подозрений.
На суде Пятаков показал, что по предварительной договоренности познакомился с Седовым в Берлине в 1931 году в ресторане рядом с зоопарком. Он добавил: «Седов сказал, что от меня требуется только одно, а именно чтобы я разместил как можно больше заказов у двух немецких фирм, и что он, Седов, позаботится о получении от них необходимых сумм, имея в виду, что я не буду особенно взыскателен к ценам».
При допросе прокурором Пятаков добавил, что от него не требовалось красть или переводить советские деньги, а только размещать как можно больше заказов в упомянутых фирмах. Он сказал, что не имел никаких личных контактов с представителями этих фирм, все организовывали другие, он должен был только заключать нужные контракты.
Пятаков свидетельствовал: «Сделать это было очень просто, особенно потому, что я имел очень много возможностей, и достаточно большое количество заказов поступило в эти фирмы». Он добавил, что в случае с одной фирмой действовать, не вызывая подозрений, было легко, потому что сама фирма имела прекрасную репутацию и речь шла просто о том, чтобы заплатить немного завышенные цены.
Затем на суде были даны следующие показания:
Затем Пятаков сказал, что Седов не пояснил ему, каковы были условия и какова методика перевода денег, но заверил его, что, если Пятаков разместит заказы в этих фирмах, Седов получит средства для специального фонда.
Этот отрывок из признания Пятакова, на мой взгляд, является правдоподобным объяснением того, что происходило в Берлине в 1931 году, когда я заподозрил неладное, потому что русские, работавшие с Пятаковым, пытались убедить меня одобрить покупку шахтных подъемников не только слишком дорогих, но и бесполезных в шахтах, для которых они предназначались. Тогда мне было трудно поверить, что эти люди обычные взяточники, поскольку они, казалось, не были делягами, пекущимися о собственном благополучии. Но до революции они были опытными политическими заговорщиками и теперь шли на риск ради своего дела.
Конечно, у меня нет возможности узнать, действительно ли политический заговор, упомянутый в признаниях на этом процессе, был организован так, как об этом говорили заключенные. Я никогда не пытался следить за всеми тонкостями политических схваток в России и не понял бы, о чем говорят антиправительственные заговорщики, если бы они попытались втянуть меня в свои дела, чего, кстати сказать, никто из них никогда не делал.
Но я абсолютно уверен, что в Берлине в 1931 году, в период, упомянутый Пятаковым на суде, происходило нечто странное. Я уже говорил, что полученный в то время опыт озадачивал меня в течение многих лет, и я не мог найти никакого разумного объяснения, пока не прочитал показания Пятакова в московских газетах во время его судебного процесса.
Еще одна часть этого свидетельства, в которую некоторым московским журналистам было трудно поверить, заключалась в том, что немецкие фирмы платили комиссионные Седову. Но я уже упоминал выше, что русские эмигранты имели привычку получать комиссионные от немецких фирм за то, что они использовали свое предполагаемое влияние, чтобы подтолкнуть советский бизнес в их сторону. Менеджеры этих немецких фирм могли счесть Седова одним из таких русских эмигрантов и заключить с ним такую же сделку, как те, что, как мне известно, они годами заключали с другими эмигрантами.
В таких случаях обычной процедурой для немецких фирм было просто включить обещанные комиссионные в цены продукции, и, если русские соглашались с этими ценами, больше ничего не требовалось. Но в случае с шахтными подъемниками комиссия, должно быть, была настолько высока, что фирме пришлось подделывать спецификации, чтобы оправдать прибыль. Это привлекло мое внимание, и сделка была блокирована. Пятаков подтвердил, что оказывал давление, чтобы провести некоторые сделки, а я уже рассказал, как давление оказывали на меня.
Показания на этом процессе вызвали скептицизм за рубежом и среди иностранных дипломатов в Москве. Я имел разговор с некоторыми американцами, которые считали, что процесс был сфабрикован от начала до конца. Что ж, я не присутствовал на суде, но очень внимательно следил за показаниями – они были напечатаны дословно на нескольких языках. И многие свидетельства о промышленном саботаже казались мне более вероятными, чем некоторым московским дипломатам и корреспондентам. По собственному опыту знаю, что на советских шахтах постоянно имели место многочисленные случаи промышленного саботажа и что некоторые из них вряд ли могли произойти без участия высокопоставленных коммунистических деятелей.