Джон Кутзее – Сцены из жизни провинциала: Отрочество. Молодость. Летнее время (страница 91)

– Она меня не узнает, – отвечает он.

[Молчание.]

И?

Это все.

Все? Но почему вы остановились именно здесь?

Решил, что так будет лучше. «Она меня не узнает» – хорошая строчка.

[Молчание.]

Ну, так каков же ваш приговор?

Мой приговор? Пока не знаю – если это книга о Джоне, зачем так много рассказывать обо мне? Кому будет интересно читать обо мне – обо мне, о Лукасе, о моей маме, о Кэрол и Клаусе?

Вы были частью вашего кузена. Он был вашей частью. По-моему, это достаточно ясно. Я не о том спрашиваю: могу я все так и оставить?

Вот так – нет. Я хочу прочитать все еще раз – как вы обещали.

Адриана

Сеньора Насименто, вы родились в Бразилии, но прожили несколько лет в Южной Африке. Как это получилось?

В Южную Африку мы – мой муж, я и две наши дочери – перебрались из Анголы. В Анголе муж работал в газете, а я в Национальном балете. Однако в 1973-м правительство ввело чрезвычайное положение и газету закрыло. Мало того, оно вознамерилось призвать мужа в армию – тогда призывали всех мужчин моложе сорока пяти лет, даже тех, что не были гражданами страны. Вернуться в Бразилию мы не могли, там все еще было слишком опасно, в Анголе нам тоже ничего не светило, ну мы и уехали – сели на судно и поплыли в Южную Африку. Мы были не первыми, кто так поступил, – и не последними.

А почему именно Кейптаун?

Почему Кейптаун? Да без какой-либо особой причины, просто у нас был там родственник, двоюродный брат мужа, владелец овощной лавки. Только-только приехав, мы поселились у него, ждали, когда нам оформят вид на жительство. И им, и нам было трудно – девять человек в трех комнатах. Потом муж нашел работу охранника и мы смогли позволить себе собственную квартиру. В Эппинге, так назывался этот район. А несколько месяцев спустя, как раз перед катастрофой, мы переехали снова в Уинберг, поближе к школе, где учились дети.

Вы о какой катастрофе говорите?

Работа у мужа была ночная, он охранял склад неподалеку от доков. Охранял в одиночку. Произошло ограбление – в склад ворвались бандиты. Они набросились на мужа, ударили его топором. Может, и мачете, но скорее все-таки топором. Одна сторона его лица была словно вбита внутрь. Мне и сейчас трудно об этом рассказывать. Топором. Ударить человека топором по лицу – и только за то, что он выполняет свою работу. У меня это в голове не укладывается.

Что с ним произошло потом?

У него оказался поврежденным мозг. И он умер. Не сразу, примерно через год, но умер. Это было ужасно.

Мне очень жаль.

Да. Какое-то время фирма, в которой работал муж, продолжала выплачивать нам его жалованье. Потом перестала. Мы за него больше не отвечаем, заявили они, теперь за него отвечает служба социального обеспечения. Обеспечения! Мы от этой службы ни одного пенни не получили. Старшей дочери пришлось бросить школу. Она устроилась в супермаркет, упаковщицей. Это дало нам сто двадцать рандов в неделю. Я тоже искала работу, но место в балете получить не смогла, их то, чему я была обучена, не интересовало, пришлось устроиться преподавательницей в танцевальную студию. Латиноамериканские танцы. В то время они были в Южной Африке очень модными. А Мария Регина осталась в школе. Ей нужно было доучиться тот год, а после еще один, тогда она получила бы аттестат. Мария Регина – это моя младшая. Мне хотелось, чтобы у нее был аттестат, чтобы ей не пришлось идти следом за старшей в супермаркет и до конца жизни расставлять по полкам консервные банки. Она была умненькая. Любила читать.

В Луанде мы с мужем старались разговаривать за обеденным столом то по-английски, то по-французски, просто чтобы напомнить девочкам: Ангола – это еще не весь мир, – однако языков этих они так и не освоили. И в кейптаунской школе английский давался Марии Регине труднее всего. Ну, я и записала ее на дополнительные уроки английского. Школа проводила их после полудня для детей вроде нее, только-только приехавших в страну. Вот тогда я и услышала впервые о мистере Кутзее, который вас так интересует, – он не был школьным учителем, нет, нисколько, просто школа наняла его вести эти дополнительные занятия.

Судя по фамилии, мистер Кутзее – африкандер, сказала я Марии Регине. Неужели твоя школа не может позволить себе настоящего преподавателя английского языка? Мне нужно, чтобы ты выучилась настоящему английскому, и выучилась у англичанина.

Африкандеров я всегда недолюбливала. Мы на них насмотрелись в Анголе, они там в шахтах работали или нанимались служить в армии. К черным они относились как к грязи. Мне это не нравилось. В Южной Африке мужу пришлось заучить несколько фраз на африкаансе – в его охранной фирме только африкандеры и работали, – но что касается меня, мне даже звуки их языка не нравились. Слава богу, в школе девочек не заставляли учить африкаанс, я бы этого не пережила.

Мистер Кутзее не африкандер, сказала Мария Регина. У него борода, и он пишет стихи.

Ну, бороды и у африкандеров бывают, ответила я, а стихи сочинять можно и без бороды. Я хочу сама посмотреть на этого вашего мистера Кутзее, не нравится мне его фамилия. Пригласи его к нам домой. Скажи, пусть придет сюда, выпьет с нами чаю и докажет, что он настоящий учитель. А что за стихи он пишет?

Мария Регина занервничала, заюлила. Она была в том возрасте, когда дети не любят, чтобы родители вмешивались в их школьные дела. Но я ей сказала: пока мне приходится платить за дополнительные занятия, я буду вмешиваться в них столько, сколько считаю нужным. Так что за стихи он пишет?

Не знаю, сказала она. Он заставляет нас декламировать стихи. Учить их наизусть.

И что он вас заставляет учить? – спросила я. Расскажи.

Китса, ответила она.

Что это за Китса такая? – спрашиваю (я о Китсе и не слышала ни разу, я вообще старых английских писателей не знала: когда я училась в школе, нам их не преподавали).

От боли сердце замереть готово и разум на пороге забытья, произносит Мария Регина, как будто пью настой болиголова…[137] А болиголов – это яд. Он на нервную систему действует.

Это такие стихи заставляет вас учить мистер Кутзее? – спросила я.

Они в учебнике напечатаны, ответила Мария Регина, про них на экзамене могут спросить.

Дочери вечно жаловались, что я с ними слишком строга. Но я не уступала. Только следя за ними, как ястреб, и могла я уберечь их от бед в той чужой, неродной им стране, на континенте, на который нам вообще соваться не следовало. С Джоаной было легче, Джоана была дочерью послушной, тихой. А вот Мария Регина была более порывистой, всегда готовой поспорить со мной. Приходилось держать девочку в узде – с ее поэзией и романтическими мечтами.

Оставался еще вопрос насчет приглашения: какими словами полагается приглашать учителя дочери посетить дом ее родителей и выпить с ними чаю? Я поговорила по телефону с кузеном Марио, он мне ничем помочь не смог. В конце концов я попросила секретаршу нашей танцевальной студии написать за меня письмо. «Дорогой мистер Кутзее, – написала она, – я мать Марии Регины Насименто, ученицы вашего английского класса. Приглашаю вас посетить наш дом – дальше шел адрес – в такой-то час такого-то дня. Транспорт, который доставит вас к нам из школы, я обеспечу. Ожидаю вашего ответа, Адриана Тейксейра Насименто».

Под транспортом я подразумевала Мануэля, старшего сына кузена Марио, он развозил на своем фургончике заказы, а после полудня доставлял Марию Регину из школы домой. Стало быть, мог и учителя ее прихватить.

А Марио – это ваш муж.

Марио. Мой покойный муж.

Прошу вас, продолжайте. Я просто хотел убедиться, что правильно все понимаю.

Мистер Кутзее был первым, кого мы пригласили в гости, – то есть если не считать родственников Марио. Он был всего-навсего школьным учителем – в Луанде мы водили знакомство со многими учителями и до Луанды, в Сан-Паулу, тоже, – я держалась о них невысокого мнения, однако для Марии Регины, да и для Джоаны учителя были богами и богинями, а я не видела смысла разочаровывать девочек. Вечером, перед его визитом, они испекли торт, покрыли его глазурью и даже надпись на нем вывели (им хотелось написать «Добро пожаловать, мистер Кутзее», но я настояла на «Св. Бонавентура, 1974»). Кроме того, они напекли кучу печеньиц, которые у нас в Бразилии называются brevidades[138].

Мария Регина волновалась ужасно. Я слышала, как она уговаривала сестру: «Пожалуйста, пожалуйста, приходи завтра пораньше! Скажи на работе, что заболела!» Но Джоана на это не согласилась. Все не так просто, сказала она, у нас, если не дорабатываешь смену, получаешь вычет из зарплаты.

Ну вот, Мануэль привез к нам мистера Кутзее, и я сразу поняла, что он далеко не бог. Лет ему было, по моей оценке, немного за тридцать, одет плохо, подстрижен плохо, с бородкой, которую ему и заводить-то не стоило, уж больно она была реденькая. А кроме того, он сразу показался мне, не могу сказать почему, célibataire[139]. Я имею в виду человека не просто неженатого, но непригодного для женитьбы – вроде мужчины, который прожил всю жизнь священником, утратил мужское естество и ничего уже дать женщине не способен. Да и манеры у него были так себе (это я первое мое впечатление передаю). Мне показалось, что он смущается, что ему не терпится уйти. Скрывать свои чувства он так и не научился, а ведь это первый шаг в сторону цивилизованного поведения.