Джон Кутзее – Сцены из жизни провинциала: Отрочество. Молодость. Летнее время (страница 86)

– Vra vir John, – резко отвечает она: Спросите у Джона – и уходит в дом.

Когда полчаса спустя она возвращается, в воздухе все еще витает неловкость.

– А где Джон? – спрашивает она.

Оказывается, Джон и Михиель всего минуту назад уехали на пикапе Михиеля к «датсуну». Они отбуксируют его в Лиу-Гамка, к автомеханику, который даст пикапу настоящий ремонт.

– Мы вчера не спали допоздна, – говорит ее тетя Бет. – Все ждали, ждали. Потом решили, что ты и Джон заехали в Бофорт и остались там ночевать, потому что Государственное шоссе в это время года небезопасно. Михиель утром позвонил в бофортский отель, а там говорят, что вас не видели. Он и во Фрейзербург позвонил. Мы даже вообразить не могли, что вы в Мервевилль поедете. Что вы там делали, в Мервевилле?

И действительно, что они делали в Мервевилле? Она поворачивается к отцу Джона:

– Джон говорит, что вы собираетесь дом в Мервевилле купить. Это правда, дядя Джек?

Наступает потрясенное молчание.

– Это правда, дядя Джек? – настаивает она. – Правда, что вы решили перебраться в Мервевилль?

– Ну, если ты так ставишь вопрос, – отвечает Джек; кутзеевскую манеру подтрунивать как рукой сняло, он сама осторожность. – Нет, на самом деле никто в Мервевилль перебираться не думает. У Джона была мысль – не знаю, насколько она осуществима, – купить там один из брошенных домов, подремонтировать и приезжать туда на отдых. Дальше этого наши с ним разговоры не заходили.

Отдых в Мервевилле! Неслыханно! В Мервевилле, не больше и не меньше, с его лезущими не в свои дела соседями и diaken-ом [священником], который стучится в твою дверь, требуя, чтобы ты непременно ходил в церковь! Как может Джек, бывший когда-то самым веселым и непочтительным из них, думать о переезде в Мервевилль?

– Ты бы попробовал сначала Кёгенап, Джек, – говорит его брат Алан. – Или Пофаддер. Знаешь, какой день считается в Пофаддере самым главным в году? Тот, когда из Апингтона приезжает дантист, зубы драть. Этот приезд называется у них «Groot Trek» – «Великий трек».

Когда легкости их существования что-нибудь угрожает, Кутзее спешат отделаться шуточкой. Это семейство очертило вокруг себя на земле маленький laager, через который не смеет переступить мир с его скорбями. Но долго ли смогут шуточки совершать свое волшебство? Однажды на их пороге воздвигнется самый великий недруг, Старуха с Косой, правя лезвие, выкликая их, одного за другим, по именам. Помогут им тогда шуточки?

– По словам Джона, вы собираетесь переехать в Мервевилль, а он останется в Кейптауне, – настаивает она. – Вы уверены, что сможете жить там один, дядя Джек, да еще и без машины?

Серьезный вопрос. Кутзее не любят серьезных вопросов. «Марджи какая-то мрачная стала» – так будут они говорить между собой.

– Ваш сын надумал завезти вас в Кару и там бросить? – спрашивает она. – Если дело идет к этому, почему вы не протестуете?

– Нет-нет, – отвечает Джек. – Ничего подобного. Мервевилль будет просто тихим уголком, где можно передохнуть. Если, конечно, мы что-то предпримем. Это пока всего лишь идея – понимаешь? – идея Джона. Ничего еще не решено.

– Он просто надумал избавиться от отца, – говорит Кэрол. – Решил свалить старика, точно мусор, посреди Кару и забыть о его существовании. А заботиться о нем придется Михиелю. Потому что Михиель окажется к нему ближе всех.

– Бедняжка Джон! – отвечает она. – Вечно ты думаешь о нем самое худшее. А что, если он правду говорит? Он обещает приезжать к отцу в Мервевилль каждую неделю, да еще и школьные каникулы здесь проводить. Зачем же отказывать ему в презумпции невиновности?

– А затем, что я ни одному его слову не верю. По-моему, весь этот план дурно пахнет. Да и с отцом он никогда не ладил.

– Но он же ухаживает за отцом в Кейптауне.

– Он живет с отцом только потому, что у него денег нет. Мужик тридцати с чем-то лет и без всякого будущего. Из Южной Африки он удрал, чтобы не загреметь в армию. Потом его выставили из Америки за то, что он нарушил закон. Теперь ему никак не удается найти порядочную работу, потому что уж больно он заносчив. Вот они и живут на жалкую зарплату, которую его отец получает, работая на автомобильной свалке.

– Ну уж это и вовсе неправда! – протестует она.

Кэрол моложе ее. Когда-то она, Марго, была лидером, а Кэрол следовала за ней. Теперь же Кэрол идет впереди, а она в тревоге плетется сзади. Как это могло получиться?

– Джон преподает в старшей школе, – говорит она. – И вполне прилично зарабатывает.

– Мне говорили другое. Мне говорили, что он готовит недоучек к поступлению в университет и получает за это почасовую оплату. Это подработка для каких-нибудь студентов. Да ты сама у него спроси. Спроси, в какой школе он преподает, сколько зарабатывает.

– Большая зарплата еще не самое главное.

– Речь не о зарплате. Речь о том, что надо правду говорить. Вот пусть он честно объяснит тебе, зачем ему понадобился дом в Мервевилле. И пусть скажет, кто будет оплачивать покупку дома, он или его отец. Пусть поведает о своих планах на будущее. – И следом, увидев появившееся на ее лице озадаченное выражение: – Он говорил тебе о них? О своих планах?

– Да нет у него никаких планов. Он же Кутзее, а у Кутзее планов не бывает, одни только амбиции и ленивые мечтания. Вот и Джон мечтает жить в Кару.

– Нет, он мечтает быть поэтом, и только поэтом. Вся эта затея с Мервевиллем никакого отношения к благополучию его отца не имеет. Просто ему нужно место в Кару, место, куда он сможет приезжать, когда захочет, сидеть там, подперев щеку ладошкой, созерцать закат и строчить стишки.

Снова Джон и его стихи! Она поневоле прыскает. Джон, сидящий на веранде убогого домишки и сочиняющий стихи! На голове, разумеется, берет, под боком бокал вина. И маленькие дети мулатов обступают его, донимая вопросами. Wat maak oom? – Nee, oom maak gedigte. Op sy ou ramkiekie maak oom gedigte. Die wêreld is ons woning nie… – Что это сэр делает? – Сэр сочиняет стихи. Играет на своем старом банджо и сочиняет. Этот мир не наша обитель…

– Я спрошу, – все еще смеясь, обещает она. – И постараюсь добиться, чтобы он показал мне свои стихи.

На следующее утро она останавливает Джона, отправляющегося на одну из его обычных прогулок.

– Возьми меня с собой, – говорит она. – Только подожди минутку, я переобуюсь.

Они выбирают тропу, уходящую от построек фермы на восток, и идут по заросшему травой и кустами берегу реки к плотине, прорванной паводком 1943 года да так и не восстановленной. У плотины мирно плавает на мелководье тройка белых гусей. Час стоит еще прохладный, дымки в воздухе нет, видны даже Нейвевельдские горы.

– Боже, – произносит она, – dis darem mooi. Dit raak jou siel aan, nè, dié ou wêreld. – Какая красота. Этот пейзаж просто за душу берет.

Они составляют меньшинство, крошечное меньшинство, их только двое – людей, чьи души волнует этот огромный, пустынный простор. Если что-то и соединяло их все эти годы, так именно он. Этот ландшафт, этот kontrei – он завладел ее сердцем. Умерев, сойдя в могилу, она растворится в этой земле так легко и естественно, точно и не жила никогда.

– Кэрол говорит, ты по-прежнему пишешь стихи. Это правда? – спрашивает она. – Не покажешь их мне?

– Жаль разочаровывать Кэрол, но последнее стихотворение я сочинил, когда был подростком.

Она прикусывает язык. Совсем забыла: нельзя, во всяком случае здесь, в Южной Африке, просить мужчину показать сочиненные им стихи, не уверив его предварительно, что все обойдется, что никто над ним смеяться не станет. Ну что это за страна, в которой поэзия – занятие не мужское, но отданное на откуп детям и oujongnooiens [старым девам], oujongnooiens обоих полов! Как выходили из положения Тотиус или Луи Лейпольдт, остается только догадываться. Неудивительно, что Кэрол, с ее чутьем на людские слабости, избрала сочинение Джоном стихов в предмет нападок.

– Если ты так давно бросил их, почему же Кэрол считает, что ты все еще пишешь?

– Понятия не имею. Может быть, увидела, как я проверяю работы школьников, и сделала неправильный вывод.

Она не верит ему, однако давить на него не собирается. Хочет что-то скрыть от нее, пусть скрывает. Если поэзия – это часть его жизни, которой он слишком стесняется или слишком стыдится, чтобы говорить о ней, значит так тому и быть.

Она не считает Джона moffie, но все равно не понимает, как он обходится без женщины. Одинокий мужчина, в особенности один из мужчин Кутзее, представляется ей лодкой, лишенной весла – или руля, или паруса. А теперь еще двое из них, двое мужчин Кутзее, живут вместе! Пока рядом с Джеком была его грозная Вера, он двигался курсом более-менее прямым, но теперь, когда ее не стало, выглядит совершенно потерянным. А что касается сына Джека и Веры, ему явно не помешала бы рассудительная наставница. Но какая же пребывающая в здравом уме женщина захочет посвятить свою жизнь бесталанному Джону?

Кэрол убеждена, что Джон ни на что не годен, и остальные Кутзее, при всем их добросердечии, с ней, скорее всего, согласны. Что отличает от них ее, Марго, что позволяет ее вере в Джона оставаться пусть и с трудом, но на плаву – это, как ни странно, отношение друг к другу Джона и его отца: если и не любовное, любовным его, разумеется, не назовешь, то по крайней мере уважительное.