Джон Кутзее – Сцены из жизни провинциала: Отрочество. Молодость. Летнее время (страница 79)
Позвольте мне рассказать, какой вижу эту главную нашу ночь я. Я уже говорила, что была обижена, сбита с толку, не находила себе места от тревоги. Джон понял это – или догадался – и, в виде исключения, открыл передо мной свое сердце, сердце, которое он обычно держал облаченным в доспехи. Так, с открытыми сердцами, его и моим, мы и соединились. Для него это могло и должно было стать началом преображения – ведь он впервые открыл свое сердце. Для нас обоих это могло стать первым шагом в новую, общую жизнь. А что произошло на деле? Среди ночи Джон проснулся и увидел меня, спавшую рядом с ним, увидел мое лицо, выражавшее, вне всяких сомнений, покой и даже блаженство – блаженство, в этом мире недостижимое. Увидел меня такой, какой я была в тот миг, испугался, торопливо напялил доспехи обратно на сердце, да еще и скрепил их цепью и запер ее на два висячих замка, и улизнул в темноту.
Как по-вашему, легко мне было простить ему это? Ну, как?
Нет, не сурова. Я всего лишь рассказываю правду. Без правды, какой бы суровой она ни была, исцеление невозможно. Ну и все. Больше я ничего вам и вашей книге предложить не могу. Слушайте, уже почти восемь. Вам пора уходить. У вас же самолет завтра утром – так?
Нет, решительно нет, больше никаких вопросов. Для них у вас было достаточно времени. Конец.
Марго
Миссис Йонкер, позвольте рассказать вам о сделанном мной после нашей декабрьской встречи. Вернувшись в Англию, я перенес содержание магнитофонной записи нашей беседы на бумагу. Попросил коллегу из Южной Африки проверить правильность написания слов из африкаанса. А затем проделал нечто довольно радикальное – убрал мои вопросы и подсказки и придал тексту вид вашего непрерывного рассказа.
Сегодня я хотел бы, если вы не против, прочитать вам получившийся у меня текст. Как вы на это смотрите?
И еще одно. Поскольку рассказанная вами история довольно длинна, я в нескольких ее местах позволил людям говорить от их собственного имени. По ходу чтения вы поймете, что я имею в виду.
Тогда приступим.
В прежние времена на семейной ферме собиралось под Рождество множество народу. С разных концов страны к Фоэльфонтейну съезжались сыновья и дочери Геррита и Лени Кутзее, привозя с собой супругов и чад – последних с каждым годом становилось все больше, – и целая неделя посвящалась воспоминаниям, смеху, шуткам, но прежде всего еде. Для мужчин такие съезды были еще и временем охоты: на птиц и на антилоп.
Сейчас, к 1970-му, эти сборища стали, увы, менее многолюдными. Геррит Кутзее давно сошел в могилу, Лени бродит, едва волоча ноги, по частному дому престарелых в Стрэнде. Их первенец, старший из двенадцати сыновей и дочерей, тоже успел присоединиться к сонму теней; прочие же…
Слишком пышно? Я изменю. Их первенец уже покинул этот свет. Прочие же содрогаются, оставаясь наедине с собой и ощущая предзнаменования смерти.
Уберу. Не проблема. Он уже покинул этот свет. Прочие же и шутят не так громко, и вспоминают все больше о грустном, и в еде стали умеренными. Что до охотничьих вылазок, они прекратились: старые кости устали, да к тому же после многих лет засухи охотиться стало почти и не на кого.
Ну а Кутзее третьего поколения, сыновья и дочери сыновей и дочерей, слишком заняты собственными делами или просто питают равнодушие к семье в целом. В этом году их насчитывается здесь лишь четверо: ее унаследовавший ферму кузен Майкл; ее приехавший из Кейптауна кузен Джон; ее сестра Кэрол; и она сама – Марго. И из всех четверых только она, подозревает Марго, вспоминает о прежних днях с ностальгией.
Из всех четверых только Марго, подозревает она, Марго, вспоминает о прежних днях с ностальгией… Уж больно неуклюже получается. Так нельзя. Я использую «она» как «я», но не совсем «я». А вам это действительно сильно не нравится?
В присутствии Джона его родня испытывает неловкость. Проведя много лет за морем – так много, что все решили: дела у него идут хорошо, – он вновь объявился здесь, и по причине никому не известной, может быть даже позорной. Одна из передаваемых шепотом версий гласит, что он сидел в американской тюрьме.
Родственники просто-напросто не знают, как себя с ним вести. Преступников – если он и вправду преступник – среди них еще не было. Банкрот – это да, имеется: мужчина, за которого вышла ее тетя Мари, хвастун и пьяница, семья с самого начала не одобряла его, объявил себя, чтобы не платить долги, банкротом и после этого пальцем о палец не ударил, торчит дома, проедая заработки жены. Однако банкротство, хоть оно и оставляет во рту дурной привкус, все же не преступление, между тем как заключение в тюрьму есть заключение в тюрьму.
Сама она считает, что всем Кутзее следует постараться показать бедному грешнику, как они ему рады. Она издавна питает слабость к Джону. В детстве оба совершенно открыто говорили всем, что поженятся, когда вырастут. Думали, что это допустимо, – отчего же нет? И не понимали, почему взрослые, слушая их, только улыбаются, а чему улыбаются, не говорят.
Действительно. Хотите, чтобы я убрал это место? Мне кажется, это мило.
Ее сестра, Кэрол, держится другого мнения. Кэрол вышла замуж за немца, инженера, уже не один год пытающегося перебраться вместе с ней из Южной Африки в Соединенные Штаты. Кэрол открыто говорит, что упоминание в ее личном деле о родстве с человеком, который – преступник он там или нет – не поладил с американским законом, ей совершенно без надобности. Впрочем, корни ее враждебности к Джону уходят гораздо глубже. Она считает его высокомерным ломакой. С высот своего
Марго такое отношение сестры к Джону расстраивает. С тех пор как сестра вышла замуж и попала в круг мужа – круг немецких и швейцарских эмигрантов, приехавших в Южную Африку в шестидесятых, рассчитывая на быстрое обогащение, а теперь, когда страна переживает неспокойное время, норовящих уплыть из нее на первом попавшемся пароходе, – с тех пор сестра, считает Марго, становится все более и более жестокосердной.
Что же, я, разумеется, подчинюсь любому вашему решению. Однако именно это вы мне и говорили, слово в слово. И не забывайте, вряд ли ваша сестра возьмется читать малотиражную книгу, выпущенную в Англии издательством научной литературы. Где она сейчас живет?
Ну, это не совсем верно. Я его не переписывал, просто превратил в повествование. Однако изменение формы не должно сказываться на содержании. Если вы считаете, что я позволяю себе вольности по части содержания, это другое дело. Много вольностей я себе позволяю?
Хорошо.
Если Кэрол слишком жестка, то она, Марго, слишком мягка и готова признать это. Ведь это она плакала, когда топили новорожденных котят, она затыкала уши, когда уводимый на заклание барашек блеял от страха, блеял и блеял. В прежние годы она, когда над ней посмеивались за мягкосердие, злилась и спорила, но теперь, на четвертом десятке лет, считает, что стыдиться ей было нечего.
Кэрол говорит, что не понимает, зачем Джон приехал на семейное сборище, но для нее, для Марго, объяснение очевидно. Джон привез отца в любимые места своего детства – отца, которому вряд ли многим больше шестидесяти, но выглядит он как старик на последнем издыхании, – привез, чтобы отец набрался здесь сил или, если набраться сил ему не удастся, смог попрощаться с родными местами. На ее взгляд, это исполнение сыновнего долга, которое она может лишь от души одобрить.
Она отыскивает Джона за упаковочным сараем: он возится там с мотором своей машины – или делает вид, что возится.
– Что-то не так? – спрашивает она.
– Перегревается, – отвечает Джон. – На Дю-Тойтсклофе пришлось дважды останавливаться, ждать, когда остынет.
– Ты бы попросил Михиеля посмотреть. Михиель знает о машинах все.
– Михиель занят гостями. Сам починю.
По ее понятиям, Михиель только порадовался бы любому предлогу, который позволит ему улизнуть от гостей, однако она на своем не настаивает. Она знает мужчин и мужское упрямство, знает, что мужчина скорее будет бесконечно возиться с задачей, которая ему не по зубам, чем попросит о помощи другого мужчину.