Джон Кутзее – Сцены из жизни провинциала: Отрочество. Молодость. Летнее время (страница 32)
Начинается редкий дождик. С делом покончено, они могут разойтись по домам, вернуться к собственным жизням.
По дороге, ведущей, пересекая акры старых и новых могил, к воротам, он идет позади матери и ее двоюродного брата, сына Альберта. Они негромко разговаривают. Он замечает, что походка у них одинаковая, словно бы затрудненная, оба поднимают ноги и тяжело опускают их на один манер, левую, потом правую. Дю Били из Померании, крестьяне, выросшие в глуши, слишком тугодумные и тяжеловесные для города, неуместные здесь.
Он думает о тете Энни, которую оставили под дождем, на забытом богом Вольтемаде, думает о ее длинных черных когтях, которые обрезала больничная нянечка, – теперь обрезать их будет некому.
«Ты так много знаешь, – однажды сказала ему тетя Энни. Не в похвалу, хотя губы ее сложились в улыбку, а сама она покачивала головой. – Такой маленький и так много знаешь. Как ты сможешь удержать столько всего в голове?» И она, наклонившись, постучала его по макушке костлявым пальцем.
Мальчик у нас особенный, говорила тетя Энни матери, а мать передавала ему. Однако чем он такой уж особенный? Этого ему никто не сказал.
Вот и ворота. Дождь припускает сильнее. Прежде чем им удастся сесть на их поезда – до Солт-Ривер и до Пламстеда, – они еще долго будут тащиться под дождем к станции Вольтемад.
Их нагоняет катафалк. Мать поднимает руку, катафалк останавливается, она заговаривает с похоронщиком.
– Они подвезут нас до города, – сообщает мать.
Приходится залезть в катафалк и сидеть там, зажатым между матерью и беззлобно ругающим Фуртреккер-роуд похоронщиком, – и негодовать на нее, и надеяться, что никто из школьных знакомых его не увидит.
– Леди, я так понимаю, учительницей была, – говорит похоронщик.
У него шотландский выговор. Иммигрант: что такой может знать о Южной Африке, о людях вроде тети Энни?
Таких волосатых мужчин он еще не видел. Черные волосы лезут из носа и ушей похоронщика, торчат пучками из-под накрахмаленных манжет.
– Да, – отвечает мать, – около сорока лет назад.
– Ну, значит, оставила после себя добрый след, – говорит похоронщик. – Это благородная профессия, учительство.
– А что с книгами тети Энни? – спрашивает он у матери позже, когда они опять остаются наедине. Он говорит «книгами», но подразумевает только «
Мать не знает – или не хочет говорить. За время, прошедшее со дня, когда тетя Энни сломала бедро в своей квартире, до ее переезда в стиклендский дом престарелых, а оттуда – на вольтемадское кладбище № 3, ни один человек, кроме, может быть, ее самой, не подумал о них, о книгах, которые никто не станет читать; а теперь тетя Энни лежит под дождем, дожидаясь тех, у кого найдется время зарыть ее в землю. Думать осталось только ему. Как он удержит столько всего в голове: все книги, всех людей, все истории? Но если он не будет их помнить, то кто же?
Молодость
Wer den Dichter will verstehen
muβ in Dichter Lande gehen.
Глава первая
Он живет неподалеку от станции Моубрей, в однокомнатной квартире, за которую платит одиннадцать гиней в месяц. В последний рабочий день каждого месяца он едет поездом в центр, на Луп-стрит, где у «А. и Б. Леви», агентов по продаже недвижимости, крошечная контора под собственной медной табличкой. Младшему из братьев, мистеру Б. Леви, он и вручает конверт с деньгами за аренду. Мистер Леви высыпает их на заваленный бумагами письменный стол, пересчитывает. Выписывает, покряхтывая и потея, квитанцию. «
Он старается не задерживать плату, потому что пошел, снимая квартиру, на обман. Подписывая договор об аренде и внося «А. и Б. Леви» залог, он проставил в графе «Род занятий» не «студент», а «библиотекарь», указав в качестве места работы университетскую библиотеку.
Собственно, это не ложь, то есть не совсем ложь. С понедельника по пятницу он именно там и работает, прибираясь по ночам в читальном зале. Настоящие библиотекари, все больше женщины, предпочитают от этого уклоняться, потому что стоящий на склоне горы университетский городок слишком пуст и мрачен ночами. Даже у него, когда он отпирает заднюю дверь и на ощупь пробирается по черному точно смоль коридору к главному выключателю, пробегает по спине холодок. Любому лиходею не составило бы никакого труда спрятаться за стеллажами – в пять вечера, когда библиотекарши расходятся по домам, – а после обобрать обезлюдевшие кабинеты и затаиться в темноте, поджидая, когда явится со своими ключами он, ночной уборщик.
По вечерам библиотекой пользуются очень немногие, мало кто из студентов даже и знает о том, что существует такая возможность. Так что работы у него мало. Десять шиллингов за вечер даются ему без особых трудов.
Иногда он представляет себе прекрасную девушку в белом, забредающую в читальный зал и по рассеянности остающуюся там после закрытия, воображает, как он посвящает ее в тайны переплетной и каталожного зала, а после выходит с ней вместе под звездное небо. Но этого никогда не случается.
Работа в библиотеке у него не единственная. По средам он после полудня помогает консультировать первокурсников математического факультета (три фунта в неделю); по пятницам разбирает с дипломниками факультета театрального избранные комедии Шекспира (два фунта десять); вечерами натаскивает болванов, обучающихся на подготовительных курсах в Рондебоше, готовя их к университетским вступительным экзаменам (три шиллинга в час). А в каникулы работает в муниципалитете (отдел жилищного строительства), извлекая из отчетов по обследованию домашних хозяйств статистические данные. В общем и целом, если все это сложить, получается, что человек он достаточно обеспеченный – денег хватает, чтобы оплачивать аренду квартиры и учебу в университете, сводить концы с концами и даже немного откладывать. Ему, может быть, всего лишь и девятнадцать, однако он крепко стоит на ногах и ни от кого не зависит.
К удовлетворению телесных своих нужд он подходит с позиций здравого смысла. Каждое воскресенье варит мозговые кости с фасолью и сельдереем – получается большая кастрюля супа, которой хватает на неделю. По пятницам посещает рынок «Солт-ривер» и покупает там ящик яблок, или гуав, или еще каких-нибудь фруктов – в зависимости от сезона. Каждое утро молочник оставляет у его двери пинту молока. Если остаются излишки молока, он подвешивает его над раковиной в старом нейлоновом чулке – получается творог. Все это дополняется хлебом, который он покупает в магазине на углу. Диета, которую вполне мог бы одобрить Руссо или Платон. Что до одежды – у него есть приличные брюки и куртка, в них он и ходит на лекции. А в прочее время донашивает старые вещи.
Он живое доказательство известной всем истины: каждый человек – это остров; никакие родители ему не нужны.
По временам вечерами, бредя по Мейн-роуд – в дождевике, шортах и сандалиях, со слипшимися от дождя волосами, выхватываемый из темноты фарами проезжающих мимо машин, – он не может отделаться от ощущения, что вид у него странноватый. Не эксцентричный (эксцентричный вид – своего рода отличие), а просто странный. Он досадливо стискивает зубы и прибавляет шагу.
Он строен, гибок, но в то же время и вяловат. Он и хотел бы быть привлекательным, однако сознает – чего нет, того нет. Недостает чего-то главного, некой определенности черт. В нем все еще сидит что-то от ребенка. Сколько должно пройти времени, прежде чем ребенок этот исчезнет? Что исцелит его от ребячества, обратит в мужчину?
Что его исцелит, так это любовь, если, конечно, она ему выпадет. В Бога он, может быть, и не верит, однако верит в любовь, в силу любви. Возлюбленная, та, что ему суждена, вмиг различит огонь, горящий под его странной, скучной даже личиной. Пока же унылое и странноватое обличье его – лишь составная часть чистилища, через которое ему необходимо пройти, чтобы когда-нибудь выйти под свет: под свет любви, под свет искусства. Ибо он будет художником, это давно уж решено. И если до времени он остается безвестным, смешным, так лишь потому, что многим художникам приходилось сносить глумления и безвестность – до дня, в который они являли миру подлинную свою мощь, заставляя насмешки смолкнуть.
Сандалии его стоят два шиллинга и шесть пенсов за пару. Они резиновые, изготовлены где-то в Африке, возможно в Ньясаленде. Намокая, сандалии отстают от ступней. Зимой дожди льют в Кейпе неделями кряду. Проходя под моросью по Мейн-роуд, он иногда, хочешь не хочешь, останавливается, чтобы вернуть на место соскользнувшую с ноги обувку. В такие мгновения он видит ухмылки проезжающих мимо в уютных машинах толстых кейптаунских горожан. Смейтесь! – думает он. Скоро меня здесь не будет!
У него есть близкий друг, Пол, обучающийся, как и он, на математика. Пол высок, смугл, он по уши увяз в романе с женщиной, которая старше его, женщиной по имени Элинор Лорье, маленькой блондинкой, красивой – этакая быстрая птичка. Пол жалуется на непредсказуемые перепады ее настроения, на требования, которые она ему предъявляет. Тем не менее он завидует Полу. Если бы у него была красивая, искушенная в жизни любовница, курящая вставленные в мундштук сигареты и говорящая по-французски, он быстро изменился бы, преобразился даже, он в этом уверен.