Джон Кутзее – Сцены из жизни провинциала: Отрочество. Молодость. Летнее время (страница 28)

Он не чувствует, что мистер Уэлан желает зла лично ему. Тем не менее самое большее, что ему ставят по английскому языку, – это 70. А с 70 первым в классе по английскому ему не стать: ученики, к которым мистер Уилан благоволит в большей мере, легко обходят его. Не лучше обстоят у него дела и с историей и географией, обе кажутся ему еще более скучными, чем прежде. Высокие оценки достаются ему только по математике и латыни, благодаря чему он и оказывается в голове списка учеников, слегка опережая Оливера Матера, швейцарского мальчика, который до его появления считался самым умным в классе.

В лице Оливера он получает достойного противника, и соблюдение его давней клятвы – всегда приносить домой табель, в котором он будет назван первым учеником, – становится для него вопросом – и беспощадным – личной чести. И хотя матери он ничего об этом не говорит, но внутренне готовится к наступлению непереносимого дня, когда придется сказать ей, что в классе он – второй.

Оливер Матер – мальчик мягкий, улыбчивый, круглолицый, ничего, судя по всему, не имеющий и против второго места. Каждый день он и Оливер состязаются друг с другом в игре «вопрос-ответ», которую проводит брат Габриэль, строящий мальчиков в ряд и прогуливающийся вдоль него вперед-назад, задавая вопросы, на которые следует отвечать за пять секунд: тот, кто отвечает неверно или не знает ответа, отправляется в конец ряда. К концу игры первым в ряду неизменно оказывается либо он, либо Оливер.

А затем Оливер вдруг перестает появляться в школе. Месяц проходит без объяснений, но в конце концов брат Габриэль все же объявляет ученикам, что Оливер лежит в больнице, у него лейкемия и каждый должен помолиться за него. Мальчики наклоняют головы, молятся. Поскольку он в Бога не верит, то и не молится, а просто шевелит губами. И думает: все решат, что я желал Оливеру смерти, чтобы наверняка оказаться первым.

Оливер так и не возвращается. Умирает в больнице. Мальчики-католики присутствуют на посвященной ему заупокойной службе.

Угроза миновала. Дышать становится легче, но прежнее удовольствие, которое доставляло ему первое место, теперь испорчено.

Глава семнадцатая

Жизнь в Кейптауне далеко не так разнообразна, как вустерская. В уик-энды, скажем, заняться тут нечем – только и остается, что читать «Ридерз дайджест», слушать радио и стучать о стену крикетным мячом. На велосипеде он больше не катается: ездить в Пламстеде некуда, это мили и мили домов, тянущихся в любом направлении, к тому же и «смитса» он вроде как перерос – велосипед этот кажется ему теперь детским.

В общем, катание на велосипеде по улицам представляется ему делом глупым. Да и другие занятия, когда-то поглощавшие его, лишились былого очарования: сборка моделей из конструктора, коллекционирование марок. Он не понимает больше, почему тратил на них время. Теперь он проводит часы в ванной комнате, разглядывая себя в зеркале, и то, что он видит, ему не нравится. Он перестает улыбаться, практикуется в хмурости.

Единственная страсть, нисколько в нем не ослабевшая, – это страсть к крикету. Он не знает никого, увлеченного крикетом так же, как он. Конечно, он играет в крикет в школе, однако ему этого не хватает. У их дома в Пламстеде имеется выстланная шиферной плиткой веранда. На ней он и играет, держа биту в левой руке, бросая мяч в стену правой и отбивая, когда тот отскочит, воображая что вокруг – крикетное поле. Час за часом он запускает мячом в стену. Соседи жалуются матери на шум, но он не обращает на это внимания.

Он корпит над крикетными руководствами, запоминает различные удары, учится выполнять их с правильной постановкой ног. Правда состоит, однако же, в том, что свою одинокую игру на веранде он предпочитает крикету настоящему. Возможность выйти на настоящую площадку в роли бэтсмена волнует его до дрожи, но и внушает страх. В особенности боится он быстрых боулеров: боится получить удар мячом, боится боли. Играя в настоящий крикет, он тратит массу сил на то, чтобы не уворачиваться от мяча, не выдать себя.

Он почти не набирает очков на пробежках. Если его не выбивают сразу, он иногда по полчаса отражает мячи, не набирая очков и выводя из себя всех – в том числе и товарищей по команде. Он словно впадает в некий пассивный транс, в котором достаточно, вполне достаточно, просто парировать удары. Вспоминая потом о своей неудачной игре, он утешается историями о трудных международных матчах, во время которых один и тот же игрок, как правило йоркширец, упрямый стоик с поджатыми губами, не падая духом, отбивал мячи иннинг за иннингом.

В пятницу после полудня он, открывая в качестве бэтсмена матч с младшей сборной школы Пайнлендс, видит на другом конце площадки долговязого мальчика, подающего мяч с неистовой силой. Мяч проносится над площадкой, минуя его, минуя даже защитника калитки: пользоваться битой ему почти не приходится.

После третьего броска мяч врезается в глину вне площадки, отскакивает и ударяет его в висок. «Ну, это перебор! – сердито думает он. – Это уж слишком!» Он замечает, что другие игроки смотрят на него как-то странно. Он все еще слышит удар мяча о височную кость: глухой, без эха. Но тут в глазах у него темнеет, и он падает.

Он лежит у боковой линии поля. Лицо и волосы мокры. Он оглядывается в поисках своей биты, но не видит ее.

– Лежи, отдыхай, – говорит брат Августин. Голос у него веселый. – Тебя мячом стукнуло.

– Я хочу играть, – бормочет он и садится.

Он понимает, именно так говорить и следует: это доказывает, что он не трус. Однако играть он не может – черед его прошел, место на площадке занято другим бэтсменом.

Он рассчитывал, что случившееся наделает больше шума. Ожидал громких протестов против такого опасного боулера. Однако игра продолжается, его команда ведет в счете. «Ты как? Очень больно?» – спрашивает у него один из членов команды, но ответа почти не слушает. И до завершения иннинга он сидит у границы поля, наблюдая за игрой. Потом еще раз выходит на площадку. Он жалеет, что у него нет головной боли; как хорошо было бы, если бы он лишился зрения или долго не приходил в себя – в общем, если бы произошло что-нибудь эффектное. Однако чувствует он себя хоть куда. Он прикасается к виску. Да, тут больно. Вот бы к завтрашнему дню висок распух или посинел, доказывая, что он и вправду получил сильный удар.

Как и каждый ученик школы, он играет и в регби. В регби приходится играть даже Шеферду, мальчику с высохшей от полиомиелита рукой. Позиции, которые они занимают в команде, распределяются самым произвольным образом. Его назначают столбом второй младшей сборной. Игры происходят по субботам, в утренние часы. По субботам всегда идет дождь: замерзший, мокрый и жалкий, он тяжело таскается от схватки к схватке по пропитанному водой дерну, получая толчки от мальчиков покрупнее. Поскольку он столб, мяча ему никто не передает, за что он лишь благодарен, поскольку не хочет, чтобы его сбивали с ног. Да и мяч, смазанный, чтобы защитить кожу, конским жиром, слишком скользок, не удержишь.

Он бы и притворялся по субботам больным, но тогда его команде пришлось бы играть четырнадцатью игроками против пятнадцати. Пропустить регбийный матч – это гораздо хуже, чем просто не прийти в школу.

Вторая младшая сборная все свои матчи проигрывает. Как, впрочем, и первая. Собственно говоря, этим отличаются почти все сборные Святого Иосифа. Он вообще не понимает, почему Святой Иосиф взялся играть в регби. Братья, по большей части австрийцы и ирландцы, отношения к этому определенно не имеют. Посмотреть на игру они приходят редко и выглядят, наблюдая за ней, озадаченными, не понимающими, что творится на поле.

В нижнем ящике комода мать держит книгу в черном переплете, называющуюся «Идеальный брак». Это книга про секс, о чем ему известно уже не первый год. Как-то раз он тайком утаскивает ее из ящика и относит в школу. Книга производит фурор среди его друзей, – похоже, такая есть лишь у его родителей.

Хотя чтение ее разочаровывает – изображения органов выглядят как схемы в учебниках по естествознанию, и даже в разделе, посвященном позам, ничего возбуждающего не отыскивается (введение мужского органа во влагалище сильно смахивает на постановку клизмы), – его одноклассники жадно набрасываются на нее, листают, просят дать почитать.

Отправляясь на урок в кабинет химии, он оставляет книгу в своем столе. А вернувшись назад, натыкается на холодный, неодобрительный взгляд веселого обычно брата Габриэля. Он не сомневается: брат Габриэль заглянул в его стол и увидел книгу; сердце его гулко бьется, он ждет выговора и последующего позора. Выговора не следует, однако в каждом мимоходом отпущенном братом Габриэлем замечании ему слышится завуалированный намек на зло, занесенное им, некатоликом, в школу. Отношения с братом Габриэлем испорчены. Он горько сожалеет о том, что притащил сюда книгу; уносит ее домой, возвращает в ящик и никогда больше в нее не заглядывает.

Некоторое время он и его друзья продолжают собираться на перемене в углу спортивного поля, чтобы поговорить о сексе. Он излагает во время этих разговоров кое-какие сведения, почерпнутые им из книги. Но по-видимому, они недостаточно интересны: вскоре мальчики постарше откалываются от их компании ради собственных, обособленных разговоров, которые ведутся на пониженных тонах, иногда даже шепотом и перемежаются вспышками гогота. Это они обсуждают Билли Оуэнса, которому четырнадцать лет и у которого есть шестнадцатилетняя сестра, – у Билли имеются знакомые девочки и кожаная куртка, в ней он ходит на танцы; не исключено даже, что Билли уже совершил с кем-то половое совокупление.