Джон Краули – Снег (страница 4)

ДОСТУП СБРОС ДОСТУП.

Серая площадь из камней, выложенных ёлочкой, от серых пальм доносится потрескивание. Она поднимает воротник свитера, щурится от ветра и покупает журналы в киоске: Vogue, Harper, La Mode. Холодно, говорит Джорджия девушке-киоскёрше. Бр-р-р. Совсем ещё молодой я беру её за руку, и мы идём по пляжу, пустынному, усеянному выброшенными растениями, на который накатывают грязные волны. Зима на Ибице. Мы с ней разговариваем, но Оса не разбирает наших слов – морской прибой глушит их. Осе словно надоело преследовать нас, и она далековато отдалилась.

СБРОС.

ДОСТУП. Проклятье, ужасно знакомое утро, зима. Она отворачивается от окна, за которым идёт снег. Я лежу в постели, и мне на мгновение показалось, что, глядя на это, я словно смотрю в зеркала, в которых бесконечно отражаюсь. Я видел эту сцену раньше. Я вспомнил её, и вспомнил, как смотрел её по монитору … или, может, эта не та сцена, а просто другое утро, похожее на то, что я уже видел. Их было много подобных в этом месте. Но нет, она отворачивается от окна, достаёт таблетку из своего пузырька и запивает из кружки с кофе, держа её не за ручку. Я видел эту сцену, даже не месяц, а несколько недель назад и именно здесь в этой комнатке на мониторе. То есть я увидел одну и ту же сцену во второй раз.

Каковы шансы, удивлялся я, каковы шансы вновь наткнуться на те же самые минуты, на эти вот минуты.

На экране я зашевелился на кровати.

В комнатке же я наклоняюсь поближе к экрану, чтобы услышать, что же я тогда сказал – что-то типа забавно в любом случае. Как-то так.

Забавно, ответила она мучительным слегка искажённым голосом призрака. Чарли, когда-нибудь я умру от веселья.

Она выпила таблетку. Оса проследовала за ней в туалет, и оказалась там запертой.

Для чего я здесь? подумал я, моё сердце забилось тяжело и медленно. Что мне здесь надо? Чего я хочу?

СБРОС.

ДОСТУП.

Серебристо ледяные улицы, Нью-Йорк, Пятое Авеню. Она вылезает из тёмного салона такси, громко кому-то сказав: Только не кричи на меня. Это она так своей противной матери, которую я никогда не встречал. Джорджия вместе со своими пакетами поспешила прочь от такси по мокрой от снега улице – Оса находилась за её плечом. Я мог вытянуть руку, дотянуться до её плеча, принудить обернуться и заставить пойти вместе с собой. Но она уходит, растворяясь в бесцветной мешанине из машин и людей, и вот её образ уже нельзя различить в мутной снежной пелене.

***

Что-то было не так.

Джорджия ненавидела зиму, она старалась избегать её большую часть времени, что мы были вместе – уже в самом начале года она начинала тосковать по солнцу, которое куда-то укатилось. В Австрии в течение нескольких недель всё было в порядке – игрушечные деревни, сахарный снег и яркие гладкие лыжники были не той зимой, которую она боялась, хотя даже в отапливаемых жарким камином шале она с огромным трудом могла раздеться, чтобы не покрыться при этом гусиной кожей и не дрожать от сквозняков, которые только она одна и чувствовала. Так что зимней порой мы вели целомудренную жизнь. И Джорджия убегала от неё на Антигуа или Бали, а также два месяца на Ибице, где цвёл миндаль. Это была фальшивая безвкусная весна в течение всей зимы.

И как часто мог идти снег, когда Оса наблюдала за ней?

Очень не часто, считаное число раз, и я сам мог точно подсчитать сколько раз, если бы всё помнил, как помнила Оса. Но очень и очень не часто.

– Есть проблема, – сказал я директору.

– Достигли кульминации? – спросил он. – Проблема с резкостью?

– Да, – ответил я, – стало ещё хуже.

Он сидел за своим столом, его руки лежали на подлокотниках стула, а на щеках застыл фальшивый розоватый румянец, словно грим гробовщика. Выпивает.

– Не достигли кульминации? – переспросил он.

– Это не проблема, – ответил я. – Проблема в доступе. Он не случаен, как вы раньше говорили.

– Молекулярный уровень, – ответил он. – Физика такая.

– Вы не понимаете. Доступ больше не случаен. Точнее, всё менее случаен. Он становится выборочным. И холодным.

– Нет, нет, нет, – сказал он мечтательно. – Доступ случаен. Жизнь не всегда безоблачна и счастлива, вы же знаете. В ней должны быть и грозы.

Я стал бормотать, пытаясь объяснить:

– Но, но …

– Вы знаете, – сказал он. – Я сам подумывал выйти из доступа.

Он с треском выдвинул ящик стола, тупо посмотрел в него, а потом опять задвинул.

– Парк – хорошее место работы для меня, но к этому я не могу привыкнуть. Раньше я думал, что могу оказать услугу, вы понимаете? Ладно, к чёрту, повеселились и какая вам забота?

Он был безумен. На секунду я услышал мёртвых вокруг себя и ощутил на языке затхлый воздух подземелья.

– Я помню, – сказал он, откидываясь на спинку своего стула и не глядя в мою сторону, – много лет назад я вошёл в доступ. Только тогда это так не называлось. Чем я тогда занимался – я работал в компании, которая обрабатывала и хранила видеоматериалы. Она обанкротилась, как обанкротится и это место, об этом не стоило говорить, но вы как бы и не слышали данную информацию. В общем, это был огромный амбар со стальными полками длиной на милю, заполненными коробками с фотоплёнками, с этими фотоплёнками из пластика, ну вы знаете? Плёнки были разного вида и типа. Ну и нам звонили киношники, если им что-то надо было из старых плёнок, и просили найти им то или найти им это. У нас было всё, любая снятая сцена. И знаете, что труднее всего было найти? Обычные сцены из повседневной жизни. Я имею в виду простых людей, проживающих обыкновенную жизнь с обыкновенными событиями. Что у нас было в избытке? Выступления. Люди, выступающие с речью. Чаще всего президенты. У нас было огромное количество часов с выступлениями, но с простыми людьми – как там, стираю одежду, отдыхаю в парке на лавочке …

– Ну, у меня это так получилось, – сказал я. – Отчасти.

Он посмотрел на меня так, словно я только что предстал перед ним.

– Ну –у … – произнёс он через большую паузу и вновь отвернулся. – Я был там какое-то время, набираясь опыта. И режиссёры звонили нам и просили: ‘Дайте это, дайте то’. Один из режиссёров снимал фильм, фильм из прошлого, и ему требовались старые забавные ролики, старые – о людях, которые жили очень давно. Как они ели летом мороженое, как загорали и купались, как ездили в кабриолетах. Пятьдесят лет назад. Восемьдесят лет назад.

Он выдвинул свой пустой ящик стола вновь, выудил оттуда зубочистку и стал ковыряться ею в зубах.

– Итак, я получил доступ к самым ранним материалам. Выступления. Много выступлений. Но я нашёл и плёнки, где были сплошь и рядом – люди на улицах, меховые шубы, витрины магазинов, уличное движение. Старые люди из прошлого. Я имею виду, что они были молодыми, но они жили в далёком прошлом, и у них у всех были такие заострённые лица – ну, вы узнаете их. Немного печальные. Они были на городских улицах, спешащие, придерживающие свои шляпы. Отлично, но это было не то, что хотел режиссёр. Я откопал и ролики, цветные ролики, где было лето, но относительно недавнее. А ему требовалось давно прошедшее. И я вновь смотрел ролики. Много роликов. И чем в более раннее время я погружался, тем более измученными становились лица, тем больше появлялось чёрных машин и мрачных каменных зданий. И снег. Лета больше не было.

Словно заторможенный, он медленно встал со стула, достал коричневую бутылку, взял две кофейные кружки и неаккуратно плеснул в них.

– Так что у вас не просто так получилось, – сказал он. – Фильм, я полагаю, длится очень долго, но тут действует физика. Всё из-за неё. Кто мудр – тому этого достаточно.

Напиток был резким – холодный дистиллят солнечного света прошлого. Я хотел уйти, уйти, не оглядываясь. Я не хотел смотреть, как мне будет выпадать только один снег.

– Поэтому я выхожу из доступа, – сказал директор. – Пусть мёртвые хоронят мёртвых. Правильно? Пусть мёртвые хоронят мёртвых.

***

Я не вернулся. Я больше никогда туда не возвращался, хотя шоссе отремонтировали, и Парк находился недалеко от города, в котором я пребывал. Именно пребывал. Когда вы без сожалений понимаете, что самое лучшее в вашей жизни уже произошло, это способствует вашей уравновешенности и даже забавным образом повышает вашу жизнерадостность. А у меня ещё оставалось немного лета.

Я думаю, что есть два вида памяти, и только один из них ухудшается с возрастом – тот, который хранит характеристики вашей первой машины, или ваши паспортные данные, или имя и фигуру вашего учителя физики (у меня был мистер Холм, носивший серый костюм, худой, с бородой, ему было около тридцати). Другой вид памяти не ухудшается с возрастом, если не становится ещё острее. Это своего рода лунатизм, когда вы заходите в комнаты с потайными дверями и внезапно обнаруживаете, что сидите не на крыльце, а в учебном классе. Ты не понимаешь, где и когда, а бородатый улыбающийся мужчина уже вертит стеклянное пресс-папье, внутри которого стоит домик под снежной вьюгой.

Доступа к Джорджии у меня нет, за исключением тех редких непредсказуемых моментов, когда у меня, или сидящего на крыльце, или толкающего тележку с продуктами в магазине, или стоящего у раковины, посещает яркое и поразительное воспоминание, словно по щелчку пальцев гипнотизёра.

Или как в тех забавных случаях, которые иногда случаются перед сном, когда вы отчётливо слышите, как вас зовут по имени, хотя в комнате никого нет.