Джон Краули – Снег (страница 3)
Я об этом действительно не подумал. Эта встроенная случайность спасла ушедшие жизни от целенаправленного систематического поиска. И без сомнения спасла от операций по перезаписыванию и возникновения после этого неприятных ситуаций.
– Нужно посмотреть целиком все эти восемь тысяч часов, – сказал я, – и даже если вы нашли, что искали, возможности просмотреть его снова не будет. Оно уходит.
Вы попадаете в какое-то случайное прошлое, как в тот день на Ибице или на ту вечеринку в Париже. И оно уходит. Он улыбнулся и кивнул. Я тоже улыбнулся и кивнул.
– Я вам могу кое-что уточнить, – сказал он. – Изначально она не планировалась. Данная случайность. Она оказалась побочным продуктом процесса хранения. Так получилось. – Его улыбка померкла, брови опустились. – Понимаете, хранение осуществляется на молекулярном уровне. Мы вынуждены были пойти на это из-за нехватки места. Я имею в виду ваши гарантированные восемь тысяч часов. Если бы мы использовали обычную киноплёнку и непрерывную трансляцию – сколько бы потребовалось плёнки? С учётом популярности наших услуг – очень много. Здесь мы также столкнулись с так называемой «паровой ловушкой», когда много лишней информации. А теперь всё умещается на ногте большого пальца. Это всё описано в руководстве.
Он как-то странно посмотрел на меня. У меня внезапно возникло острое ощущение, что меня дурачат, обманывают, что человек в халате передо мной – никакой не эксперт и не техник, а шарлатан или сумасшедший, выдающий себя за директора, и вообще не имеет отношения к Парку. У меня волосы зашевелились на голове.
– Отсюда – и случайность, – продолжил он. – Это эффект, идущий от молекулярного уровня. Броуновское движение. Всё что вам надо – это убрать непрерывность и ввести интервал в микросекунду, и вы получите перенастройку на молекулярном уровне … Мы не вводили рандомизацию намеренно. Молекулы создали её вместо нас.
Я очень смутно помнил о броуновском движении из школьного курса физики. Беспорядочное, рандомное, случайное движение молекул, говорил учитель, – это такой математический термин. Оно напоминает кружение мельчайших пылинок в луче солнечного света в тёмной комнате или вихрь снежинок в стеклянном пресс-папье, изображающем заснеженный коттедж.
– Понимаю, – сказал я. – Кажется, понимаю.
– Ещё какие-нибудь проблемы? – спросил он. Он спросил так, словно был уверен, что есть ещё какая-то проблема, которую он мог разрешить, но ожидал, что я ничего у него больше не спрошу. – Вы разобрались в устройстве, как использовать ключ и две кнопки ДОСТУП и СБРОС …
– Да, – ответил я. – Теперь всё понятно.
– Общение, – сказал он, вставая с уверенностью, что я вот-вот уйду. – Я понимаю. Должно пройти время, чтобы вы смогли расслабиться в стадии общения.
– Да, – ответил я. – Должно.
Я не узнал то, что хотел узнать, чем бы оно ни было. В конце концов, Оса в плане сохранения прошлого не была лучше моей молодой души. Целые дни, а то и недели упустила она своим крошечным глазом. А то, что видела и сохранила – видела посредственно, не отличая хорошо забытое от незабываемого, в чём была ничуть не лучше моих собственных глаз и памяти. Не лучше – но и не хуже.
И ещё, ещё – она стояла на балконе на Ибице и, втирая лосьон в свою грудь, говорила мне:
Солнце садилось, когда я покидал Парк. Атласное море пенилось, волны хаотично били в скалы.
Я провёл свою жизнь, всё чего-то ожидая и не зная, чего же я жду. А если и знал, всё равно ожидал. Убивал время и продолжал ожидать. Но то, чего я ожидал, уже произошло, и осталось в прошлом.
Прошло почти два года, как умерла Джорджия, и спустя эти два года я в первый и последний раз заплакал по ней – по ней и по себе.
***
Конечно, я вернулся обратно. Усиленно поработав и хорошо вложив свои доллары, я приобрёл собственную РПА-карточку. У меня оказалось много свободного времени, как у многих людей в те дни, и часто в пустые для меня дни (но никогда по воскресеньям) я выезжал на нерасчищенную и заросшую сорняками автостраду и отправлялся к побережью. Парк всегда был открыт. Я наслаждался «общением».
Теперь, после нескольких сотен часов, проведенных там под землёй, теперь, когда я давно не захожу в эти двери (похоже, я потерял свой ключ, так как понятия не имею, где его искать), я понимаю, что был очень одинок. Все те наблюдатели и слушатели, которые, как мне казалось, «общались» в соседних со мной комнатках, были лишь в моём воображении. Те комнаты редко кто посещал.
Эти гробницы столь же заброшены, как и любые другие. Либо живые не удосуживались уделять много внимания мёртвым – а когда удосуживались? – либо те, кто заплатил за контракт, обнаружили какой-то изъян в данной концепции доступа – с которым столкнулся и я в конце своих походов.
ДОСТУП, и она достаёт одну свою одёжку за другой из гардероба, прикладывает к своему телу и изучает, как она смотрится, разглядывая себя в высоком зеркале, а потом обратно вешает одёжки в шкаф. У неё при этом забавное выражение лица, которое бывало исключительно тогда, когда она смотрелась в зеркало. Джорджия в зеркале.
СБРОС.
ДОСТУП. Странное совпадение – она опять смотрится в зеркало. Я думаю, зеркала как-то сбивали Осу с нормального режима. Она оборачивается, Оса перенастраивается, и видно, что кто-то спит на большой кровати гостиницы, закутанный в простыни, утро, тележка для обслуживания номеров. О, индеец-алгонкин, это я. Зима. За высоким окном падает снег. Она ищет свою сумочку, достаёт оттуда маленький пузырёк, глотает таблетку, запивает её кофе, при этом держа кружку не за ручку, а всей пятернёй. Я шевелюсь на кровати, высовывая взъерошенную шевелюру. Разговор неразборчивый. Серая комната, белесый свет от снега, тусклые цвета. Протяну я ей сейчас руку (думаю я)? Овладею ли я ею в ближайший час или она мной, скину ли простыни и сорву с неё эту бледную пижаму? Она заходит в туалет и закрывает дверь. Оса тупо транслирует виды двери туалета.
СБРОС, конечно.
Но что было бы (интересно), если бы я был терпелив и смотрел, не прерывая запись и чего-то выжидая?
Оказывается, расходование времени может длиться очень долго. Пустое, бессмысленное расходование – совсем не зрелищный вид спорта. Как бы весело ни было праздно сидеть целый день и смотреть в никуда, пробуя на вкус собственное бытие, удовольствия переживать это ещё раз никакого нет. Ожидание мучительно. Как часто за пять лет, за восемь тысяч часов мы занимались сексом и потратили времени на занятия любовью? Сто часов, двести часов? Шансы, что я увижу себя на сцене, были невелики – тьма поглотила большинство из таких случаев, а остальное время затерялось в промежутках бесконечных часов, проведенных во сне, за покупками, чтением в машине или самолёте, в разлуке с ней. Безнадёга.
ДОСТУП. Она включила лампа на прикроватном столике. Одна, никого нет. Она начинает искать что-то на столике среди салфеток Kleenex и глянцевых журналов, находит часы, смотрит на них тупо, потом переворачивает экран, снова всматривается и кладёт на стол. Холодно. Она зарывается в одеяла, зевает, бессмысленно куда-то смотрит, протягивает руку к телефону, но не звонит, только положила на него руку, размышляет. Полагаю, что время около четырёх утра. Она убирает руку с телефона, по её телу пробегает сонная дрожь ребёнка, и она выключает лампу. Дурной сон. Через мгновение наступает утро – всё время до него Оса тоже спала. Джорджия спит крепко, не шелохнувшись, из-под одеяла выглядывает только краешек её светловолосой головки. Она несомненно будет так спать долго под внимательным и пристальным взглядом, не идущим ни в какое сравнение с каким-нибудь Подглядывающим Томом.
СБРОС.
ДОСТУП.
– Я сейчас не слышу так хорошо, как раньше, – сказал я директору. – И резкость как-то ухудшилась.
– О, конечно, – ответил директор. – Всё это есть в описании. Мы должны были о таком ясно предупредить. Иначе оно бы стало проблемой.
– А, так это не связано с моим монитором? – уточнил я. – А я-то думал, что это он виноват.
– Нет, нет, не он, – ответил директор. Он налил мне чашку кофе. За эти месяцы мы с ним подружились. Мне показалось, что он как слегка побаивается меня, так и рад, что я появляюсь у него время от времени – ведь, по крайней мере, хоть кто-то пользуется их услугами. – Это эффект слабого вырождения.
– Как будто всё в изображении становится более серым.
На его лице отразилась сильная озабоченность, что явно не умаляло значимость проблемы.
– Гм-м, понимаете, это всё молекулярный уровень, это он порождает вырождение. Простая физика. Резкость рандомизируется со временем. Вы немного теряете – резкость, цвет, но это постепенно выравнивается.
– Выравнивается?
– Мы думаем, что да. Мы уверены в этом. Мы обещаем, что это случится.
– Но точно вы не знаете?
– Ну, знаете, мы в этом бизнесе недавно. А эта система – вещь новая. Кое-что возникало такое, о чём мы и не подозревали. – Он смотрит на меня, но было ощущение, что он меня не видит. Очень уставший. Казалось, он сам в последнее время сильно постарел и потерял резкость. –Возможно даже начнёт снежить, – сказал он негромко.