Джон Краули – Бесконечные вещи (страница 72)

— Вы приехали в составе группы ХСД[610]?

— Нет. Я один.

— А. — У брата Льюиса был мягкий немигающий взгляд, а его голова слегка свисала вперед на тощей изогнутой шее, торчавшей из широких складок мантии, так что он немного походил на доброжелательного грифа. — Вы ищете личного убежища?

— В некотором смысле. То есть да, именно так бы я это описал.

— У вас есть какие-то особые заботы, о которых вы размышляете?

— Не думаю, что могу их обсуждать.

— Вы практикующий католик[611]? Я спрашиваю просто чтобы знать.

— На самом деле нет. — Ему бы следовало почувствовать себя очень неудобно, но нет. Им овладело странное сладостное чувство. — Меня воспитали католиком, но я больше не практикую. Совсем.

Брат Льюис все так же пристально и с сочувствием смотрел на него. Трапписты[612] были известны тем, что приветствовали все формы религиозного экстаза и приглашали на беседы дзен-монахов[613] и суфиев[614]; на их молчаливых трапезах читали вслух Руми[615], Юлиану Норвичскую[616] и Беме[617].

— Но вы не перестали искать, — сказал монах.

— Не знаю, — сказал Пирс. — Я не очень понимаю, что вы имеете в виду. Я знаю, что не считаю себя верующим. Я не думаю, что верю в бога. Если я искатель, то я искал — или, во всяком случае, был бы очень рад найти — доказательство того, что бог, скорее всего, не существует.

Брат Льюис медленно моргнул.

— Надеюсь, вы не имеете в виду, что можете представить себе несуществование творца вселенной?

Ответа не последовало.

— Иначе откуда все это взялось? Чисто случайно?

— Не знаю, — сказал Пирс. — Я ничего не знаю о том, как возникла вселенная.

Брат Льюис сложил руки перед собой, медленно и осторожно, и на мгновение Пирсу показалось, что он молится. Но он по-прежнему глядел на Пирса, может быть, чуть более вопросительно.

— Когда мне покажется, что я нашел какую-то недвусмысленную причину — в биологии, истории, психологии или языке, — почему религиозная вера, или понятие о Боге, может проникать в людей или убеждать их, даже если это на самом деле ни на чем не основано или просто глупо, вот тогда я почувствую, что нашел правду. А пока я в дороге. По большей части.

Каким огромным облегчением было сказать это здесь, и Пирс, договорив, даже глубоко вздохнул, когда закончил. Брат Льюис кивнул, а потом подпер щеку кулаком, очень не монашеский, светский жест.

— Если бы это произошло, вас могло бы это привести к Богу? — спросил он.

Пирс ничего не ответил.

— То есть уничтожение лживых измышлений о Боге? Опровержение лживых утверждений, можно сказать слухов, скептически? Это на самом деле тоже путь к Богу или может им быть. Многие мистики это поняли. Сам святой Томас[618] сказал, что пристойно и правильно говорить, чем Бог не является: не добрый, не большой, не мудрый, не любящий. Потому что данные понятия ограничивают Бога до определений этих слов. А Бог вне любых определений.

— Via negativa[619], — сказал Пирс.

— Вы слышали об этом, — снисходительно сказал брат Льюис, как можно сказать кому-нибудь, кто выброшен в открытый космос, сидит в камере смертников или потерпел кораблекрушение. Поэтому Пирс не кивнул в ответ. — Мне интересно, однако, думали ли вы, насколько труден этот путь. Очень одинокий и долгий, потому что Бог утратил знание. Без любви и добра. Может быть, вы знаете.

Ответа не последовало.

— В нашей духовной практике, — сказал брат Льюис, — иногда нас переполняют чувства, любовь, доброта, покой. Справедливость. Кажется, все проблемы решены, все вопросы ясны. Слезы радости. Бог тебя любит. И духовный руководитель может тебе сказать, что да, тебе повезло, у тебя были эти мгновения, будь благодарен за них. Но цель лежит намного дальше и имеет с этим мало общего. И, когда ты достигнешь ее, тебе нечего будет сказать.

Ответа не последовало. Или (подумал Пирс) это действительно так, и я прошел часть пути, не зная этого, и никогда по-настоящему не отдохну, пока иду, или я делаю совсем не то, что эти парни, чем бы это ни было в точности, и никогда не сделаю.

Бог.

— Ну расскажите мне, — сказал брат Льюис и положил ногу на ногу, что вызвало стук его четок, — расскажите мне немного о себе. О ваших обстоятельствах.

— А, хорошо. Я преподаю. Историю и литературу. В окружном колледже. И.

— Вы женаты?

— Да. У меня две дочки. Приемные.

Брат Льюис не выказал ни одобрения, ни неодобрения.

— Для моей жены это второй брак, — сказал Пирс. — Она уже была замужем. Очень недолго и неудачно.

— О? — Пирсу удалось привлечь внимание брата Льюиса. Голова грифа наклонилась вперед, ближе к Пирсу. — Значит, вы женились не в церкви.

— Ну, да. Она разведена, и...

— Тогда вы вообще не женаты. И живете во грехе.

Трудно было сказать, что брат Льюис шокирован, но было очевидно, что это близко к истине.

— Гм, — сказал Пирс, и всплеснул руками: ты меня подловил.

— Вы не можете продолжать жить с ней, — сказал брат Льюис. — Вы должны потребовать, чтобы она вернулась к первому мужу, за которым она, конечно, замужем. Мне не нужно цитировать вам Священное писание. В любом случае, вы наносите ей огромный вред.

— Ну да, — сказал Пирс.

— Я вынужден это сказать.

— Ну. Да.

И прежде, чем Пирс смог обдумать проблему, брат Льюис, обхватив руками колено, задумчиво посмотрел на него и сказал:

— Вы, конечно, можете продолжать жить с ней, но как брат с сестрой. Это допустимо. Но это может быть нелегко.

— Да, — ответил Пирс. — Может быть, да.

— Вот куда идут молитвы, — сказал брат Льюис.

Пирс не ответил. Покой, который он ощущал в присутствии брата Льюиса, поток, унявший страх и отвращение, не прекратился, но Пирсу стало интересно, может быть, он исходит не от монаха, а от него самого, от мирянина. Он едва не рассмеялся, как будто исходящий от него поток вызвал щекотку. Брат Льюис накрыл руку Пирса своей длинной старой рукой.

— Вы всегда будете в моих молитвах, — сказал он. — Будьте уверены.

Через какое-то время, как и должно быть, когда нет команд от Пирса, его компьютер Зенит закрыл глаз и уснул. Пирс, вернувшийся из кабинета брата Льюиса, посмотрел на темный экран, но ему самому спать не хотелось. Он посмотрел на кровать, стул и открытый чемодан, так и не разобранный. Пинта шотландского виски под дополнительной пижамой. Часы говорили, что сейчас девять, или время Вечерней службы. Он глотнул из бутылки, передернул плечами. Потом одел пальто, проверил ключи и бумажник, вышел в зал и осторожно закрыл за собой дверь, не зная, куда пойдет, но не желая сидеть или лежать. Все было тихо; в трапезной слабые звуки журчащей воды — моют посуду. Дверь брата Льюиса теперь была закрыта.

Окованная железом наружная дверь была огромной. Стояла ясная и холодная ночь. Орион, хотя и слегка опрокинувшийся, все еще висел в небе. Здорово, большой парень, приветствовал его Пирс. Скоро ты зайдешь. Уйдешь спать в нижние воды, и каждую ночь в небо будет подниматься Скорпион, год начнет расти, от листка к цветку, от цветка к плоду. Все как всегда.

Он сел в свою машину, машину номер два; Ру и детям остался вместительный новый седан; эта была неизлечимо грязная: в каждой трещине, слишком глубокой для любого пылесоса, оставались крошки печенья и кое-чего похуже.

Длинная дорога вниз с горы была пологая и широкая, совершенно темная; вокруг на много миль не жил никто, кроме монахов. Только когда дорога выравнивалась и вливалась в автостраду, мир начинался снова.

И плоть. И дьявол. На автостраде Пирс повернул налево и почти немедленно оказался около освещенной неоном придорожной закусочной «Райский отдых». На вывеске пальма и ананас, пара барабанов конга[620] и женская фигура, изображенная в африканском стиле: сплошные груди и зад, но с задорной улыбкой и прической под Барби. «Райский отдых» предлагал Экзотических Танцовщиц.

Безусловно, этого заведения не было у подножья горы, когда он приехал. И, безусловно, в свете дня оно выглядело по-другому. Он свернул, припарковал машину среди ряду потрепанных пикапов и старых седанов и какое-то время сидел, слушая слабый бой барабанов и спрашивая себя, действительно ли он хочет войти.

В нем всегда жил тошнотворный и глубоко спрятанный мальчишеский страх перед грязью и унижением, и ему никогда не нравилось объединять свои сексуальные чувства с чужими на публичных зрелищах; быть может, ему не нравилась мысль, что эти чувства у него и у них похожи и даже взаимозаменяемы. Так что он нечасто ходил в подобные заведения, даже когда жил в городе и они были на каждом шагу.

Пирс вошел.

Они — заведения вроде этого — казалось, изменились, или, может быть, местное издание или версия было другим. «Райский отдых» оказался длинным низким залом с баром в одном конце и приподнятым помостом, напоминающим дорожку на показах мод, вдоль которого сидели, словно на банкете, люди, омытые розоватым светом; они пили и смотрели вверх. Вежливый амбал попросил у него пять долларов, плату за вход, и, получив деньги, указал на зал. Все твое. Запахи дыма и сладкого ликера или еще чего-то. По дорожке двигалась обнаженная женщина, исполнявшая блудливые акробатические трюки под безликий рок. Совершенно голая, даже без туфель, которые, как он думал, всегда должны быть на ногах. Из рукотворных вещей на ней остался только серебряный пирсинг в пупке. Ее лобок был выбрит. Она казалась очень молодой и шокирующе прекрасной, совсем не такой, как он ожидал.