Джон Краули – Бесконечные вещи (страница 45)

— Ты еще здесь? — спросила Роузи.

— Она не такая, как остальные его книги, — сказал Пирс. — Она другая.

— Может быть, это объясняется временем, когда он писал ее, — сказала она. — Ну знаешь. В те годы. Все становилось другим. После того как долго пребывало неизменным.

— Да, — сказал Пирс. — Какое-то время казалось именно так.

— Каждый день ты встаешь, и что-то не так, как вчера, когда ты ложился спать. Я помню.

— Да.

— Волосы. Идешь спать, встаешь, и у каждого встреченного мужчины бакенбарды на щеках.

— Я помню.

— Идешь в кровать замужней, — сказала она. — Встаешь свободной.

— Так что ты не знаешь, — сказал Пирс, — насколько близко он подошел к завершению.

— Нет.

— Нет?

— Ну, наверное, это зависит от того, — сказала она, — насколько пространной он собирался ее сделать.

— Для более пространной книги он должен был бы начать пораньше. — Молчание. — Я пойду дальше, — сказал Пирс. — Я уже недалеко.

— Позвони мне, когда дойдешь до конца. Где бы ты ни был.

Он повесил трубку, но какое-то время не выходил из узкой щели, не больше исповедальни, в которой висел телефон. На полке лежал огрызок карандаша, изрядно пожеванный; на белой стене не было никаких граффити или номеров телефонов, написанных влюбленными. Он подумал о том, что тут уместно было бы написать. Credo quia absurdum[445]. Inter faeces et urinam nascimur[446]. Позвони Vat 69 — это номер Папы[447].

В своей келье он уселся за стол, на котором рядом с серой панелью компьютера лежала фотокопия книги Крафта. Компьютер назывался Зенит[448]: буква «Z» в логотипе на крышке была таким же зигзагом молнии, как на больших радиоприемниках и проигрывателях, которые они слушали в Кентукки: Сэм включал на них свои записи Карузо[449] и рапсодию Гершвина[450]. Двумя ползунками на обеих сторонах корпуса он разблокировался и открывался, как ящик: нижняя половина была клавиатурой, рабочей частью, другая — стеклянной пластинкой или экраном, на котором был виден результат работы. Он назывался лэптоп[451], хотя держать его на коленях, даже таких широких, как у Пирса, было неудобно. Прямо перед ним, на рабочей части, находились две маленькие прорези, в каждую из которых вставлялся квадратный плоский «диск» с магически закодированной информацией: слева — набор команд, посредством которых машина обучалась и работала; справа — диски, содержавшие книгу Крафта, которую Пирс перепечатывал с фотокопии Роузи, по ходу дела что-то переписывая.

Пирс включил его. У Бруно и доктора Ди не было таких могущественных дэмонов, как этот компьютер; когда он и миллион его собратьев появились на свет, мир начался заново. Так утверждали те, кто любил их и обслуживал их — и обслуживались ими. Проснувшись, компьютер вывел на экран вопрос для него — вопрос, который Пирс научил его задавать: чем я могу тебе помочь?

Пирс дал команду, несколько раз загадочно нажав на клавиши, вызвать из правого кармана последний из двадцати пяти файлов, которые он создал из книги Крафта, названных по порядку букв в алфавите. Спасибо великому спокойствию, царившему здесь: он почти закончил копировать их. И вот на экране перед ним появился файл, который назывался y.doc. В ярком свете дня экран казался тусклым, и Пирс с трудом различал буквы и слова, но сейчас, вечером, он стал чистым водоемом, книгой, лампой и мыслью одновременно.

Сама книга, оригинал Крафта, оказалась еще более далекой от завершения, чем помнил Пирс. Когда страниц стало слишком много, Крафт, судя по всему, начал совершать самые худшие писательские ошибки или перестал исправлять их: именно они отталкивают читателей и раздражают критиков, например, введение новых главных героев на последних стадиях истории, которые распаковывались и отправлялись в новые приключения, в то время как старые главные герои скучно сидели где-то за кулисами или топтались на месте[452]. Новые сюжетные линии отходили от главной ветви истории так надолго, что сами становились таковой, без нашего, то есть читателей, согласия или одобрения. Все вместе производило впечатление безоглядной спешки или, еще хуже, монотонной непоследовательности, которая рано или поздно заставляет нас — нас, единственную причину всего этого, единственных, кто воспринимает эти чувства и знает эти секреты, — вздыхать, ворчать от нетерпения или даже оборвать (с хлопком) историю, которую писатель, кажется, только планирует начать.

В нижней части стопки книга начала превращаться в альтернативные версии, неполные главы, материал, который, кажется, вообще из какой-то другой книги, в то время как сюжет замедлялся или бежал со всех ног. Страницы начинались многообещающей стандартной связкой (Тем временем в другом городе) лишь для того, чтобы быть брошенными через несколько фраз, или содержали один-единственный абзац с размышлениями или объяснением, одиноко плававший в пустом море. Потом, наконец, книга оборвалась. Она действительно оборвалась на середине фразы — как «Аркадия» Филиппа Сидни[453], Фукидид[454], «Химическая свадьба» и «De eloquentia vulgaris»[455] Данте, в этом отношении хорошая компания для брошенных книг, если, конечно, она была брошена. В процессе работы Пирсу даже показалось, что книга не то чтобы не получилась или в ней кончилось топливо, но ее пожирала прогрессирующая болезнь и продолжила бы пожирать, несмотря на все его усилия, разлагая ее от окончания, которое уже погибло.

ушло, чтобы скрыться, а где — никто не знает, пока однажды где-нибудь

Вот и все, о чем рассказала последняя страница. Может быть, что-то вроде предзнаменования или невыполненного обещания, у историй бывает такой конец, но в этой истории финал не был концом того, чему она посвящена, потому что некоторые из событий случились позже этого момента, хотя они повествуют о том, что произошло раньше; будь это правдой, это означало бы, что ранние части истории — неправда, дорога не выбрана и не может быть выбрана.

Хорошо. Начать легко. Все знают. И продолжать. А заканчивать тяжело. Конец трудно придумать, но, может быть, еще сложнее на него согласиться: чем ближе подходишь к развязыванию последних узлов, тем большее отвращение чувствуешь в себе, и Крафт наверняка тоже его чувствовал после всех своих трудов — в некотором смысле длиной в десятилетия — ибо это был не просто конец тома, но кульминация и завершение всей работы. И конец отмеренной ему жизни.

Так что, может быть, он не мог себя заставить закончить ее, даже если он знал как и знал, что должен. Тогда все в порядке: мигающий курсор компьютера стоял на последней строчке, на последнем персонаже, и палец Пирса витал над главной клавишей, не желая нажать ее ни условные три раза, ни, определенно, для однократной полной остановки. Конечно, если он сделает «ввод», ему останется нажать только другую клавишу и заставить текст исчезнуть с экрана; но пока еще нет, странная и тревожащая вещь в этой машине, в некотором смысле ничего еще не случилось: все пока остается пластичным, и он мог направить волну изменений в обратную сторону, нажав пару клавиш. Или, если захочет, то сможет в несколько касаний сократить текст до простого списка слов в алфавитном порядке.

Но таковы все романы. Этот просто оказался таким вследствие нового нематериального и текучего состояния, в которое попал. Для читателя время в романе течет лишь одним способом: прошлое, рассказанное на перелистнутых страницах, неизменно, а будущее не существует, пока не прочитано. Но на самом деле писатель, словно Бог, стоит вне времени и может начать свое творение в любой его момент. Все прошлое и все будущее пребывают в его замысле одновременно, ничто не застыло, пока все не застыло. И он хранит эту тайну от читателя, как Создатель хранит свою тайну от нас: этот мир как будто написан, его можно стереть и написать заново. Не один, а много раз: опять и опять.

Но это не так: конечно, это не так. Но только здесь.

О, сказал или подумал он. И почувствовал, как маленький смеющийся putti пролетел по его келье и исчез. О, я понимаю.

Долгое время он просто сидел, и наблюдавший за ним — никого наблюдавшего снаружи за этой кельей не было, если вообще он существовал или мог существовать, — не мог и предположить, что Пирс видит нечто большее, чем те самые слова, на которые он смотрел и раньше. Потом он медленно вытянул руку, повернул ее и взглянул на часы, а потом на сверкающий за окном сад. Колокола пробили вечерню, конец дня. Он встал; потом, спустя какое-то время, опять сел, взял в руки страницы книги Крафта, лежавшие текстом вниз, перевернул их и снова начал читать.

Аббатство, в котором Пирс читал и думал, было современным учреждением; церковь — огромное крепкое здание в романском стиле — была простой и прочной, как холм, на котором она стояла, но не старой. Пирсу она напоминала приветливые и удобные здания из камня и дерева, которые правительство построило в глуши несколько десятков лет назад, когда труд был дешевым, а надежды — высокими: сторожки и природные центры в государственных парках, прибрежные дамбы и волноломы, местечки, в которые любил в детстве попадать Пирс, когда летом отправлялся в путешествие с двоюродными братьями и сестрами в другие, более американские места, чем то, где они жили. Церковь аббатства, с ее дубовыми скамьями, бледными каменными полами, железными петлями и подсвечниками, походила на эти грубые, но заботливо сделанные дома. В высоких скромных нишах стояли статуи, но только необходимый минимум: семейные изображения Марии и Иосифа по обе стороны от сцены, где ежедневно разыгрывались страсти и трансформация их Сына. На последние недели Великого поста их, а также все остальные изображения и священные предметы накрыли пурпурными покровами, в этот вечер они были неразличимы и неузнаваемы.