Джон Краули – Бесконечные вещи (страница 18)

Краткое рассмотрение таинственнейшей философии, составленное знатоком философии Филиппом Габелльским, публикуемое ныне впервые вкупе с Исповеданием Братства Р. К. Издано в 1615 году в Касселе Вильгельмом Весселем, печатником наисиятельнейшего князя.

Таинственнейшая философия была знаком, который, казалось, он всегда знал и, в то же самое время, видел впервые.

Consideratio[179] знака было арифметическим или mathesis[180], форма знака — stella hieroglyphica[181] — говорила сама за себя. Оно начиналось с пифагорейского Y, а затем должен был следовать рассказ, история вселенной, описанной как путешествие души, или, наоборот, путешествие души, описанное как вселенная. Иоганн Валентин Андреэ поглядел на знак, показавшийся ему маленькой человеческой фигуркой, а потом внимательно прочитал далее следующие абзацы, рассказывающие о злоключениях, разделении и пересборках, через которые прошел этот знак. И чем больше он глядел, тем больше понимал и меньше знал. Он тряхнул головой и засмеялся, чувствуя себя обманутым и заинтересованным; отбросил книжку в сторону, потом опять взял в руки. Да, шутка, но хорошая. Или не шутка: старый холодный мир заканчивается, и на него вот-вот прольется поток правды, света и красоты, который, по велению Господа, должен сопровождать бедного Адама за пределами рая и смягчить его горе.

Весь прошлый год Иоганн Валентин втайне изучал Великое искусство превращения, которое Братство, как говорили, практиковало во многих местах, которое ему, вероятно, приказали изучить, если он хочет стать одним из них, если, конечно, они вообще существовали: он хотел понять, сколь далеко в Натуру простирается его познание. Его мать сама была фармацевтом и создавала materia medica[182]; он, еще ребенком, стоял рядом с ней, когда она работала с перегонными кубами и печами, но сейчас, когда он был один, ему не хватало мужества зажечь физический огонь и смешать физические alchymia[183] в физических перегонных кубах, начать мучить materia[184] и поставить атенор[185] в физическую печь. Однако он был уверен, что это не единственный способ работать с Искусством. Сердце — та же печь, а мозг — атенор. Так что этот знак, эта stella hieroglyphica, на которую он смотрел, могла сама быть précis[186] или сокращенным изложением всего Искусства. Это математические кости гомункула, нарисованный человечек, которого нужно одеть в плоть, и этой одеждой является Делание[187], а объектом и целью — Личность, получающаяся в результате.

Однако в помеченных цифрами и буквами абзацах Consideratio не было никакого рассказа. Превращение, происходящее в огне или в сердце (подумал Андреэ), выше любого рассказа. Так что, если ему нужна история, он должен написать ее сам.

Он должен написать ее сам. В его сердце произошло болезненное и приятное превращение при этой мысли — он должен написать историю, отсутствующую на этих страницах. Историю, в каждой главе которой будет рассказ из другого произведения о том, как разделенный человек был собран заново, пока не настанет неизбежный счастливый конец.

Но он не будет метать свой жемчуг перед невежественными свиньями: ибо его рассказ о механизме Искусства откроет этот механизм лишь тем, кто уже знаком с ним. Для всех остальных это будет веселый шуточный рассказ. Ведь говорят, что озорная история Апулея, «Золотой Осел», на самом деле является рассказом о превращении в виде комической повести, которой никто не обязан верить.

Иоганн Валентин Андреэ, лютеранский пастор из Тюбингена, положил рядом с собой Consideratio, чтобы оно направляло его, сел за стол и начал писать комедию или ludibrium[188] («подражание английским актерам», скажет он позднее). Он написал заглавие: «“Химическая свадьба” Христиана Розенкрейца»[189]. Брат Х. Р. К. — это герой и автор; его имя ныне открылось миру; он Христиан Розенкрейц, уже немолодой, но еще не рыцарь; в начале пьесы или ludus[190] он готовит свое сердце к пасхальной молитве, и тут начинается ветер, сильный ветер, ужасный ветер[191]:

Ветер был таким сильным, что холм, на котором стоял мой маленький дом, казалось, вот-вот развалится на части; однако я неоднократно видел, как Дьявол выкидывает такие номера (ибо Дьявол часто пытался искусить меня); и только укрепил я свое сердце и вновь отдался размышлениям, как почувствовал, что кто-то коснулся моей спины.

Я так перепугался, что даже не решился повернуться. Тем не менее я тщился сохранить смелость и спокойствие, как подобает человеку в моем положении. И тут я ощутил, как меня дергают сзади за платье, опять и опять, и наконец я осмелился обернуться. И тогда я увидел восхитительно прекрасную деву в небесно-голубом одеянии, усеянном золотыми звездами. В правой руке она держала трубу из чеканного золота, на которой было выгравировано имя — я легко прочитал его, но мне все еще запрещено произносить его вслух. В левой руке дева держала большую пачку писем, на всех языках, которые она, это было очевидно, должна была разнести по всем странам; были у нее и большие красивые крылья, имевшие множество глаз, как у павлина на хвосте; эти крылья легко могли поднимать ее вверх и нести вперед так же быстро, как орлиные. Я должен был бы усмотреть и другие ее чудеса, но она провела со мной совсем короткое время, и я был так поражен и испуган, что больше ничего не увидел. Как только я повернулся к ней, она начала перебирать письма, достала одно, маленькое, и величественно положила его на стол; затем, не проронив ни единого слова, взлетела. Поднимаясь все выше и выше, она издала на своей трубе такой могучий звук, что весь холм отозвался на него эхом и добрую четверть часа после этого я не мог слышать собственные мысли.

Все было настолько неожиданно, что я и придумать не мог, что думать об этом или что предпринять дальше. Наконец я упал на колени и попросил Создателя не дать случиться со мной ничему, что могло бы подвергнуть опасности мое вечное счастье; потом, трепеща, я поднял маленькое письмо, такое тяжелое, как будто оно целиком состояло из золота или какого-нибудь более тяжелого материала. Я тщательно осмотрел его и обнаружил маленькую печать, на которой оттиснут был необычный крест с надписью: In hoc signo vinces[192], и это принесло мне некоторое утешение, ибо я знал, что эта печать не могла быть использована Дьяволом. Я робко открыл письмо; лазурное внутри, оно содержало стихи, написанные золотыми буквами на лазурном фоне:

В тот день, тот день, тот Королевская Свадьба, вот! Коль рожден ты увидеть сие, И сам Бог разрешил тебе, Тотчас на гору иди, Там храмов священных три. И там немедля поймешь, Куда оттуда пойдешь. Будь мудрым, остерегись, Нарядно оденься, но прежде ополоснись. Или даже Свадьба не спасет тебя. Немедленно иди, Но за весом пригляди. Слишком легкий — не возьмут тебя!

Под ними были изображены Жених и Невеста, Sponsus[193] и Sponsa[194].

(Здесь Иоганн Валентин остановился, обмакнул перо в чернила, высунул язык и, держа перо вертикально, нарисовал знак, скопировав так хорошо, как только мог, иероглиф Филиппа Габелльского.)

Я едва не упал в обморок, читая эти строки; волосы мои встали дыбом, я был весь в холодном поту — это, должно быть, та самая свадьба, которую я подсмотрел в видении семь лет тому назад! Я постоянно думал о ней, изучал звезды и планеты, дабы определить точный день, и вот он настал — но я не мог предсказать, что он придет в такое неудачное время. Я всегда считал, что буду подходящим и даже желанным гостем и что от меня требуется лишь быть готовым присутствовать, но ныне мне показалось, что здесь действует Божье провидение, в котором я прежде не был уверен, и чем дольше размышлял я о себе самом, тем больше находил в своей голове смятение и слепоту к тайнам. Не понимал я даже то, что лежит у меня под ногами, то, с чем сталкиваюсь и имею дело каждый день; я не чувствовал, что «родился, чтобы увидеть»[195] тайны природы. Мне подумалось, что природа может найти где угодно адепта получше, чем я, дабы вверить ему свои драгоценные (хотя временные и изменчивые) сокровища. Определенно я не был мудрым, осторожным или «ополоснувшимся»: моя внутренняя физическая жизнь, мои общественные обязанности и даже мое сострадание к соседям — все нуждалось в улучшении. Жизнь всегда заставляла меня брать больше; я всегда стремился выглядеть хорошо в глазах мира и преуспевать, а не работать ради исправления людей. Я всегда строил планы, как можно получить быстрый доход тем или иным способом, построить большой дом, прославиться и так далее.

Больше всего обеспокоили меня слова о трех храмах; я не мог себе представить, что они означают. И тут я подумал, что мне и не полагалось знать, поскольку я не должен беспокоиться об этом — раз эти тайны не открыты мне, может быть, еще рано. И еще мне пришло на ум: Бог позволил мне узнать, что я должен присутствовать на свадьбе; и, как маленькое дитя, я вознес Ему свои благодарности и попросил, дабы он всегда держал меня в страхе перед Ним, и каждый день наполнял сердце мое мудростью и пониманием, и привел меня (хоть я и не заслужил этого) к счастливому концу.

Итак, я был готов к путешествию. Я облачился в белый льняной камзол, перевязал себя крестообразно кроваво-красной лентой. Я воткнул в шляпу четыре красных розы, дабы быть замеченным в толпе. Для пропитания я взял с собой хлеб и соль, как когда-то один мудрый человек посоветовал мне делать в подобных случаях — я обнаружил этот совет полезным. Но, прежде чем выйти из своего жилища, я опустился на колени, не снимая свадебных одежд, и попросил Бога: если произойдет то, что, кажется, готовится произойти, то пусть последует из этого только хорошее; и я дал себе клятву, что, если что-нибудь откроется мне, я не использую это ради собственной выгоды или власти в этом мире, но только ради распространения имени Его и на пользу ближним моим.