Джон Кракауэр – Эверест. Кому и за что мстит гора? (страница 10)

Начиная с 1922 года, когда во время второй британской экспедиции при сходе лавины погибло семеро шерпов, на Эвересте потеряли жизни пятьдесят три представителя этой народности. Фактически это более трети всех смертей, произошедших на Эвересте.

Несмотря на очевидный риск, среди шерпов существует жестокая конкуренция за двенадцать-восемнадцать свободных мест в обычной экспедиции на Эверест. Самая жестокая конкурентная борьба происходит за пяток вакансий для высококвалифицированных шерпов-альпинистов, которые могут рассчитывать на заработок от 1400 до 2500 долларов за два месяца опасного труда – хорошие деньги в стране, прозябающей в нищете и с годовым доходом около 160 долларов на человека.

С увеличением притока западных альпинистов и треккеров в Кхумбу, как грибы, появляются все новые и новые гестхаусы и чайные, и новое строительство особенно заметно в Намче-Базаре. По пути к Намче я обгонял много носильщиков, тащивших в горы свежеотесанные бревна весом под пятьдесят килограммов каждое, которые были срублены в лесах, расположенных ниже долин. И за этот убийственный труд шерпы зарабатывают около трех долларов в день.

Тех, кто приезжает в Кхумбу на протяжении многих лет, совсем не радует туристический бум и перемены, происшедшие в этих местах, которые первые западные альпинисты считали земным раем, настоящей волшебной страной Шангри-Ла. С тех пор в ряде долин полностью вырубили леса, чтобы удовлетворить растущий спрос на дрова. Подростки, болтающиеся по салонам для игры в карром{24} в Намче, скорее всего, будут одеты в джинсы и футболки с надписью Chicago Bulls, а не в традиционную одежду. Семьи готовы целыми вечерами проводить у экрана телевизора, подключенного к видеомагнитофону, уставившись в очередной голливудский «шедевр» с участием Шварценеггера.

Вне всякого сомнения, не все перемены в культуре Кхумбу идут на пользу жителям этого района, но я ни разу не слышал, чтобы хоть один шерп горевал по этому поводу. Благодаря твердой валюте, поступающей от треккеров и альпинистов, а также дотациям международных организаций по туризму и альпинизму были построены школы и поликлиники, снизилась детская смертность, появились пешеходные мосты, а также в Намче и другие деревни провели электричество. Так что плакать западникам по поводу ушедших в прошлое старых добрых времен, когда жизнь в Кхумбу казалась намного проще и выглядела живописней, было бы верхом лицемерия и бессмысленности. Большинство людей, проживающих в этом суровом краю, судя по всему, совсем не горят желанием оказаться отрезанными от современной жизни и от поступательного развития прогресса. Шерпам меньше всего на свете нужно, чтобы их превратили в живые экспонаты антропологического музея.

Быстрый ходок, прошедший предварительную акклиматизацию в условиях больших высот, мог бы преодолеть расстояние от взлетной полосы Луклы до базового лагеря Эвереста за каких-нибудь два-три длинных дневных перехода. Однако большинство из нас только что прибыли с высоты уровня моря, поэтому Холл предусмотрительно выбрал более спокойный темп – чтобы дать нашим организмам время адаптироваться к возрастающей разреженности воздуха. За один день мы шли не дольше трех-четырех часов. А в некоторые дни, когда по плану Холла нам требовалась дополнительная акклиматизация, мы вообще не двигались с места.

3 апреля после дня акклиматизации в Намче мы продолжили переход к базовому лагерю. Через двадцать минут после выхода из деревни я зашел за поворот, и передо мной открылось зрелище, от которого захватывало дух. Подо мной, на глубине шестисот метров, прорезая глубокую складку в каменном ложе, виднелась извилистая лента реки Дудх-Коси, поблескивающая серебром на глубине темного ущелья. Над долиной, поднимаясь вверх на три тысячи метров, зависло, словно привидение, огромное, подсвеченное сзади острие Ама-Даблама. А на две с лишним тысячи метров выше Ама-Даблама высилась ледяная громада самого Эвереста, почти вся скрытая горой Нупцзе. Над вершиной, как обычно и бывает, развевался шлейф. Казалось, это дым, но на самом деле это застывший конденсат – напоминание о том, какие сильнейшие ветра дуют на такой большой высоте.

Я смотрел на Эверест, наверное, минут тридцать, пытаясь представить, каково будет стоять на обдуваемом штормовыми ветрами пике горы. Хотя я поднимался на сотни гор, Эверест настолько отличался от всех вершин, которые я уже покорил, что мне не хватало воображения.

Вершина казалась такой холодной, высокой и недосягаемой, словно я собрался в пеший поход на Луну. Когда я отвернулся от горы, чтобы продолжить подъем по тропе, то понял, что мое состояние было чем-то средним между нервным ожиданием и почти всепоглощающим чувством страха.

В конце того дня я прибыл в Тенгбоче{25}, главный и самый большой буддистский монастырь в Кхумбу.

Шерп по имени Чхонгба, худой и задумчивый мужчина, которого взяли в нашу экспедицию поваром в базовом лагере, предложил устроить встречу с ринпоче – главным ламой всего Непала, как он объяснил нам.

– Очень святой человек, – говорил он. – Как раз вчера у него закончился долгий ритрит, то есть период медитации молчания – за три последних месяца лама не проронил ни слова. Мы будем его первыми гостями. Это самый благоприятный момент для встречи.

Мы с Дагом и Лу выдали Чхонгбе по сто рупий (примерно по два доллара) для покупки церемониальных ка́та — белых шелковых шарфов, необходимых при представлении нас ринпоче, – затем сняли обувь, и Чхонгба завел нас в расположенную позади главного храма маленькую комнату, по полу которой тянул сильный сквозняк.

На парчовой подушке, завернутый в одеяние цвета бургундского вина, сидел, скрестив ноги, низенький и полный мужчина с блестящей макушкой. Монах казался очень старым и очень усталым. Чхонгба почтительно поклонился, сказал ему несколько слов на языке шерпов, после чего дал нам знак подойти ближе. Потом ринпоче благословил всех нас по очереди, возложив нам на шеи шарфы ката, которые мы ему принесли. После этого он блаженно улыбнулся и гостеприимно предложил нам чаю.

– Наденьте эти ката, когда пойдете на вершину Эвереста{26}, – посоветовал мне Чхонгба торжественным голосом. – Это будет приятно Богу и поможет отвести от вас беду.

Я не очень хорошо представлял, как нужно себя вести в присутствии такого уважаемого человека, этой живой реинкарнации древнего и прославленного ламы, поэтому приходил в ужас от одной мысли, что могу невольно оскорбить его или совершить непростительную оплошность. Пока я нервно пил сладкий чай и ерзал, Его Святейшество порылся в стоящем рядом шкафу, вынул из него большую книгу в красивой обложке и торжественно вручил ее мне. Я, как мог, вытер свои грязные руки и с замиранием сердца открыл ее. Это оказался альбом с фотографиями. Ринпоче недавно впервые посетил Америку, и в альбоме были фотографии, снятые во время этого путешествия: Его Святейшество в Вашингтоне – на фоне мемориала Линкольну и Музея истории воздухоплавания и космонавтики, в Калифорнии – на пирсе в Санта-Монике. Широко улыбаясь, он с заметным удовольствием показал нам две свои самые любимые фотографии во всем альбоме: на первой он был изображен с Ричардом Гиром, а на второй – со Стивеном Сигалом.

Первые шесть дней перехода я провел, ослепленный практически райской красотой. Тропа вела нас мимо полян, заросших можжевельником, карликовыми березами, голубыми елями и рододендронами, мимо шумных водопадов, живописных садов камней и журчащих потоков. В голове звучал вагнеровский «Полет валькирий», а линия горизонта щетинилась вершинами, о которых я читал еще в детстве. Большую часть моих вещей тащили яки и носильщики, поэтому в рюкзаке оставались только куртка, пара энергетических батончиков и фотоаппарат. Я шел, не обремененный тяжелым грузом, никуда не торопясь, и получал удовольствие от прогулки по экзотической стране. Я шел, словно в трансе, однако моя эйфория редко длилась долго. Рано или поздно я вспоминал, куда иду, тень Эвереста появлялась в моем сознании, возвращая меня к действительности, и я моментально напрягался.

Каждый из нас двигался в своем темпе, останавливаясь, когда вздумается, чтобы отдохнуть в придорожных чайных или пообщаться с прохожими. Я часто оказывался в компании почтового служащего Дага Хансена и спокойного, приятного в общении Энди Харриса, который был младшим проводником в команде Роба Холла. Энди, которого Роб Холл и все его новозеландские друзья звали Гарольдом, был большим сильным парнем, одаренным мускулистым сложением защитника НФЛ и красотой альфа-самца из рекламы сигарет. Во время новозеландской зимы он работал проводником с горнолыжниками, которых высаживают на склоны с вертолета. Летом он работал с учеными, проводившими геологические исследования в Антарктике, или сопровождал альпинистов в новозеландские Южные Альпы.

Мы поднимались по тропе, и Энди с любовью рассказывал о женщине, с которой он жил. Она работала врачом, и звали ее Фиона Макферсон. Мы присели отдохнуть на камень, он достал из рюкзака и показал мне ее фотографию. Фиона оказалась высокой блондинкой со спортивной фигурой. Энди рассказывал, что они с Фионой уже наполовину построили дом в горах за Квинстауном. Увлеченно говоря о простых радостях распилки бревен и заколачивания гвоздей, Энди признавался, что, когда Роб впервые предложил ему эту работу на Эвересте, он сомневался, стоит ли принимать это предложение.