Джон Коннолли – Страна потерянных вещей (страница 48)
XL
AELFSCYNE (староангл.)
Красивый, как фейри
Когда появились фейри, Баако в одиночестве разгуливал по деревне, с головой уйдя в собственные мысли. Размышлял он о той девушке, Церере, которая так резко отвергла его за обеденным столом. Может, его и раздражал ее отказ, но он еще не был готов распрощаться с надеждой. Браки по договоренности были обычным явлением среди его народа, и он знал много пар, где парень и девушка изначально не подходили друг другу, но в последующие годы все-таки находили общий язык; слышал и о союзах, в которых один из супругов поначалу активно сопротивлялся, прежде чем полюбить – или, во всяком случае, научиться терпеть – своего партнера. И, конечно, знал и о браках, в которых обе стороны были несчастливы без всякой передышки, а их страдания становились все более заметными с каждым днем, проведенным вместе, но лучше было смотреть на вещи с положительной стороны: такие отношения были в меньшинстве, так что общий расклад позволял склоняться к тому, что их с Церерой союз будет счастливым и безоблачным.
Тут стоит отметить, что Баако проводил слишком много времени в компании скоропостижно скончавшегося (на самом деле скоропостижно лишившегося головы) Абанси: мужчины, искренне убежденного, что он – как, впрочем, и большинство, если даже не все представители его пола – гораздо умней женщин, и частью этого мужского бремени была необходимость время от времени направлять женщин на путь истинный, даже когда их упрямство требовало от них избрать какой-то другой. Стоит женщине осознать ошибочность своих действий, наставлял Абанси Баако, и верность полученного ею мужского руководства, как она, как правило, успокаивается и всем довольна, и доставляет куда меньше хлопот, когда подобные ситуации возникают в будущем.
Абанси был вдовцом и жил совсем один. Его жена умерла много лет назад, и ни одна другая женщина так и не изъявила желания занять ее место, несмотря на все богатство и авторитет Абанси. Кроме того, всем была известна его открытая неприязнь по отношению к Сааде, равно как и неуважение к ее мужу, которого Абанси рассматривал как червяка, извивающегося под каблуком у своей жены. Баако находился в том трудном возрасте, когда некоторые молодые люди пребывают в беспричинной обиде и на отца, и на мать, и поэтому был подвержен влиянию коварного старейшины, не осознавая, что Абанси лишь манипулирует им в попытках подорвать авторитет Саады.
Однако в данный момент внимание Баако было сосредоточено на том, чтобы как-то заполучить эту странную пришлую девушку себе в невесты. Баако знал, что если удастся убедить Лесника уступить ему Цереру, то его лучшие качества – в которых, как он ничуть не сомневался, не было недостатка – сразу же станут очевидны. Размышления вывели его за ворота деревни, мимо дремлющих стражников. Он прошел по мосту, привлеченный ароматом ночных цветов на противоположном берегу. Подумалось, что можно будет выбрать несколько самых красивых и пахучих для Цереры и положить их у ее двери. Если представится возможность, можно даже вручить их лично, хотя по горькому опыту деревенской жизни он знал, что в тот момент, когда пытаешься сделать что-то, требующее определенной степени уединения, каждый человек в окру́ге считает нужным объявиться поблизости. Такие небольшие общины, подумал он, обладают безграничной склонностью к насмешкам и соответствующей памятью.
Баако прошелся по берегу, срывая луноцвет и жасмин, мухоловку и вечернюю примулу. Собрав все необходимое для задуманного букета, он сел у воды и начал раскладывать цветы таким образом, чтобы их было легко донести до места, не повредив. Немного поразмыслив над последствиями того, если стражники проснутся как раз вовремя, чтобы увидеть его с большим букетом, он снял плащ и приготовился спрятать цветы в его складках.
В этот момент по поверхности воды скользнула какая-то тень, и Баако учуял запах ладана и гнили вместе взятых. Примитивный инстинкт самосохранения подсказал ему сохранять полную неподвижность, и он уже далеко не впервые возблагодарил цвет своей кожи, успешно помогавший ему прятаться ночью. Притаившегося в высокой траве, с течением реки и игрой лунного света на ее поверхности в качестве дополнительных отвлекающих факторов, его способен был бы засечь только самый зоркий глаз, да и то лишь в том случае, если б он двинулся. Даже естественный запах его тела был хорошо замаскирован: он так долго провел в столовой дома своей матери, что от него пахло в основном древесным дымом, а воздух вокруг деревни всегда был насыщен им в это ночное время. Не шевелясь, Баако попытался разглядеть, что же это там отбрасывает тень на поверхность воды.
Он, как и все представители его поколения, равно как и множества сменившихся до него, ни разу не видел никаких фейри. Однако его детство было наполнено историями о них, которые рассказывались как для того, чтобы отбить дурные привычки, так и чтобы просто напугать или развлечь. Не таскай еду из кладовой после наступления темноты, иначе фейри – ведь едят они только по ночам – унюхают ее, а вместе с ней и тебя. Не лги матери и отцу, иначе фейри отрежут тебе кончик языка. Не бросай домашние дела незаконченными, иначе фейри, которые терпеть не могут все незавершенное, могут закончить их за тебя, а после украдут тебя и сделают своим рабом, чтобы преподать тебе долгий и трудный урок касательно лени. Не делай того, не делай этого… Если верить его матери и отцу, фейри тратят столько времени на исправление непослушных детей, что просто удивительно, как у них хватает его на что-то еще.
С возрастом Баако начал сомневаться в том, что фейри вообще могли когда-то существовать, хотя даже самые скептически настроенные и смелые из деревенской молодежи воздерживались от того, чтобы заходить в грибные кольца или подниматься на старые курганы, под которыми, как говорили, спят фейри. Но благодаря подобным историям все прекрасно знали, как, по слухам, выглядят фейри, с их расположенными по бокам от головы глазами и отсутствием выступающих ушей.
Голова у этого была совершенно лысой, но украшена замысловатыми татуировками с изображениями каких-то перекошенных лиц. Воин фейри был так близко, что Баако мог разглядеть мельчайшие детали этих татуировок при свете луны, причем какое-то колдовство оживляло эти лица, так что глаза у них бегали в глазницах, а рты открывались и закрывались. У темнеющей неподалеку ивы фейри остановился, держа в руках длинный черный лук, стрела которого с каменным наконечником была наложена на тетиву. И он был не один. Сняв руку с тетивы лука, лысый подал какой-то знак пальцами, после чего мимо проскользнули еще два фейри, направляясь к мосту. Рядом с ними бежала пара сгорбленных фигур с бесформенными черепами, и о них Баако тоже слышал, поскольку такими издавна было принято пугать непослушных детей – хобгоблины, собиратели человеческих костей.
Баако знал, что надо предупредить деревню. Если он достаточно громко заорет, то, может, и выйдет разбудить дремлющих стражников и даже быть услышанным кем-нибудь за стенами, кто выйдет из дома подышать воздухом. Но с этим были связаны сразу две проблемы. Во-первых, Баако был так напуган, что не был уверен, что сможет найти в себе силы на нечто большее, чем сдавленное карканье; а во-вторых, стоило бы ему только пикнуть, как фейри сразу же набросились бы на него. Оставалось только молчать и остаться в живых, но только пожертвовав всеми и всем, что он любил, – или же подать голос и тем самым пожертвовать собой.
После недолгих колебаний Баако сделал свой выбор. Дождался, пока лысый фейри не отойдет на некоторое расстояние, прежде чем сменить позу, дабы ослабить давление на легкие и сделать вдох, необходимый для того, чтобы крикнуть через реку. Он сделал этот вдох, но прежде чем успел выпустить воздух из легких, услышал единственную музыкальную ноту, прозвучавшую резко и визгливо. Лысый фейри неподалеку остановился как вкопанный: одно из лиц, вытатуированных у него на затылке, что-то предупреждающе выкрикнуло, уставившись прямо на Баако. Фейри крутнулся на пятках и тем же движением выпустил стрелу, но скользкий берег подвел его – стрела на дюйм разминулась с целью, вонзившись рядом с левой ногой Баако. Когда фейри выдернул из колчана еще одну стрелу, юноша воспользовался случаем.
– Фе…
Шепот, едва различимый… Остальное заглушила ледяная ладонь, прижавшаяся ему ко рту, и сильная рука, обхватившая его сзади.
– Тише, дитя мое, – произнес женский голос, и Баако никогда еще не слышал такого ужасного голоса, поскольку тот нес в себе эхо каждого последнего крика умирающих с тех самых пор, как в мире появились люди. Лицо и шею ему обдало холодом, который быстро распространялся по плечам и груди, смыкаясь на своей добыче.
– Закрой глаза, – приказала женщина. – Не смотри на меня.
Веки у Баако опустились, повинуясь как ее воле, так и его собственной.
«Ничего у меня не вышло, – промелькнуло у него в голове. – Когда это было так нужно, ничего у меня не вышло!»
Женщина, словно прочитав его мысли, отозвалась:
– Да, дитя мое, именно так. – И тут яростное, холодное жжение охватило сердце Баако, замедляя его биение и погружая юношу в беспамятство.