Джон Коннолли – Страна потерянных вещей (страница 47)

– Но это не то же самое, что быть матерью или отцом, – возразила Церера.

– Разве? – Дэвид завязал бинт узлом и проверил его прочность, сжимая и разжимая кулак. – Наверное, ты права. Может, ему даже тяжелей, чем им.

– Почему?

– О, я просто размышляю вслух. Знаешь ту строчку из Библии: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих»?[19] Я всегда думал, что это неправильно. Величайшая любовь – это отдать свою жизнь за кого-то, кого ты совершенно не знаешь. Мы любим наших детей, потому что они – наши дети. Мы сочувствуем детям других людей, когда они страдают, но по-другому. Не настолько глубоко. Просто не можем иначе. Но Лесник не такой, как мы с тобой. Для него все равны.

– Кроме фейри, – сказала Церера.

– Даже им он предпочел бы не причинять вреда, но он не будет стоять в стороне и позволять сильным преследовать слабых.

Дэвид достал из рюкзака рядом с собой фляжку и протянул ей.

– Что это? – спросила она.

– Бренди, в некотором роде. Мы делаем его сами, дома. Довольно неплохое. Поначалу немного обжигает горло, но быстро перестаешь это замечать.

– Я не люблю бренди.

– Все равно выпей. Ты держалась на голом адреналине, и скоро твой организм накажет тебя за это. Бренди поможет.

Церера взяла фляжку и осторожно отпила. Дэвид не лгал. Напиток оказался с вишневым привкусом, который ей не понравился, и обжег горло, но она не могла не признать, что в результате ей стало теплей и спокойней, хотя Церера предпочла бы чашку сладкого крепкого чая. В этом смысле у них с Фебой были одинаковые вкусы.

– Кстати, меня зовут Церера, – представилась она.

– Я уже слышал. Сколько тебе лет – шестнадцать?

– Тридцать два. У меня есть восьмилетняя дочь.

Дэвид рассмеялся, хотя и не с недоверием.

– Ты изменилась, когда только попала сюда? – понимающе произнес он. – Наверняка это оказалось для тебя большим шоком.

– Я просто ненавижу, что мне снова шестнадцать. Думаю, это был худший возраст моей юности.

Церера отпила еще бренди, и на сей раз ей удалось проглотить его, не поперхнувшись.

– Вы пробыли здесь гораздо дольше меня, – произнесла она. – Где именно мы находимся?

– Именно? К этому месту неприменима такого рода точность. Когда я вновь увидел свою жену и ребенка, то подумал, что, может, это рай – хотя это далеко не так, если он способен вместить таких убийц, как фейри. Тем не менее, наверное, именно здесь некоторые из нас, кто глубоко страдал и достаточно усердно мечтал, смогут пережить ту версию жизни, в которой нам было отказано. Или, может, это сон, последнее срабатывание всех этих маленьких нейронов в нашем мозгу по мере приближения смерти, но представлять это куда как не столь весело, верно? В смысле я ведь не ожидаю, что ты поспешишь признать, что в этот момент умираешь?

– Вообще-то нет, – ответила Церера, – хотя я уже размышляла на этот счет.

– Точно так же, как когда-то и я. Но нет, это не смерть. Хотя и что-то близкое к ней – ближе, чем в обычной жизни, и если ты вдруг сделаешь какой-то неверный шаг, то быстро узнаешь, на что и в самом деле похожа близость смерти. И это тоже не вечно. Я становлюсь старше, как и мои жена и сын. Настанет день, когда нам придется уйти отсюда и отправиться туда, что ждет нас после этого. Может, мы сами выберем этот день, а может, и нет, но в любом случае он наступит, когда ему будет суждено, и я надеюсь, что произойдет это быстро и безболезненно. Однако никаких сожалений не будет. Меня одолевали сожаления и печали в моей прошлой жизни, но только не в этой. Я наслаждаюсь каждым мгновением своего пребывания здесь.

– А где сейчас ваши жена с сыном?

– Моя жена в нашей хижине, где она в полной безопасности. Лес позаботится об этом. А сын начал свою собственную историю с женщиной, которая любит его, и с ребенком на подходе. Я оставил их всех там, когда ощутил, что этот мир словно сместился. Вдруг замерцал, будто мираж, и я ощутил твое прибытие, поэтому и отправился посмотреть.

– Почему?

– Из любопытства и беспокойства. В последние недели надо мной нависает какая-то тень, которую я не могу опознать или объяснить. Можешь назвать это дурным предчувствием, и дело не только в том, что я чувствую, как мои дни подходят к концу. Фейри явно являются частью этого, но не они одни. Дело не только в них.

Церера задумалась о том, какой странной стала ее жизнь, раз уж ей приходится вести беседу с человеком, который по любым соображениям должен быть мертв – а может, и в самом деле мертв, какие бы теории он ни выдвигал в доказательство обратного. Теперь она вот-вот вернет его к испытаниям из его юности. Но разве сам Дэвид не закрепил на бумаге эту истину, в самом начале своей книги? Мы переносим наше детство, все хорошее и плохое в нем, в нашу взрослую жизнь. И, таким образом, никогда не уходим слишком далеко от тех детей, которыми некогда были.

– Похоже, я знаю, что это такое, – сказала Церера. – Это Скрюченный Человек.

XXXIX

CHOSS (альпинистск.)

Шаткая или осыпающаяся скала, опасная для подъема

Лесник пытался набить табаком свою трубку и половину просыпал – верный признак того, что он выбит из колеи.

Это царство, как и любое другое, состояло из почти неизмеримого числа индивидуальных сознаний, каждое из которых было вынуждено взвешивать последствия каких-то своих действий не только исходя из своей собственной воли, но и воли других – как известных, так и неизвестных. Лишь немногие намеренно желали зла своим собратьям, но иногда, будь то из любви, страха, ревности, гнева (праведного или не очень) или стыда – какие бы эмоции ненадолго ни охватывали их, управляя их действиями, – им все-таки удавалось причинить это зло. Просто невозможно жить полноценной жизнью, взаимодействовать с людьми и время от времени не причинять им боль. Людские сердца нежны, их очень легко ранить, хоть и исцеляются они быстрее, чем некоторые пытаются вас уверить.

Однако редко кто сталкивался с активной, преднамеренной недоброжелательностью – когда зло совершалось исключительно во имя зла. Зло здесь существовало, но было скорее исключением, а не правилом. Лесник знал, что даже фейри по своей природе не были злыми, хоть и совершали порой дурные поступки. Они просто верили, что мир по праву принадлежит им и что они присматривают за ним лучше людей – а кто мог сказать, что они ошибались? Саада уже рассказала ему о лесах, вырубленных лордом Балвейном на востоке, о шахтах, вырытых им для добычи топлива для своих плавильных печей и золота для своей казны, и ядовитых отходах, которые он без зазрения совести сливал прямо в реки и ручьи. Лесник и сам видел гарпий, убитых по приказу Балвейна – одних из последних представительниц расы, по меньшей мере столь же древней, как и людская, – убитых только потому, что какой-то выскочка, новоявленный аристократ, отказался уважить старинный почтенный договор, не отвечающий его целям. Да, фейри похищали детей и питались ими, но они рассматривали человечество как некий низший вид – точно так же как люди едва ли задумываются о животных, которых убивают и употребляют в пищу.

Теперь люди и фейри встали на путь, который мог привести лишь к дальнейшему кровопролитию, если не удастся достичь хотя бы подобия перемирия, хотя Лесник сомневался, что такой компромисс возможен. Фейри были слишком уж древними, а их вера в свое превосходство – слишком устоявшейся и слишком глубоко въевшейся в их представления о самих себе, чтобы уступать хоть какие-либо позиции; хотя люди, пусть будучи и моложе в историческом плане, мало чем отличались в этом отношении. Кроме того, они превосходили фейри численностью и с каждым днем распространялись все шире. Время фейри прошло. Вся логика и здравый смысл говорили об этом, но что-то убедило их, что это может быть не так.

Почему, тревожился он, фейри так легко отказались от нападения на деревню? Правда, они ушли с добычей – и этих детей требовалось вернуть: нельзя было позволить их свету угаснуть лишь для того, чтобы накормить фейри, – но главная цель налетчиков несомненно заключалась в том, чтобы уничтожить Сааду и ее дочь, точно так же как они уничтожили Блайтов. Это им не удалось. Хотя вообще-то фейри едва ли приложили к этому какие-то усилия…

Лесник вдруг перестал расхаживать взад и вперед, увидев неподалеку Сааду, а рядом с ней Табаси. Оба с тревогой выискивали в толпе лицо, которое все никак не могли углядеть, и искали среди мертвых того, кого боялись найти. Он услышал, как кто-то произнес имя их сына. Баако нигде не было видно.

Лесник вздрогнул. Опасность была совсем близко. Над ним возвышался склон за деревней, и теперь его взгляд скользил по отвесной поверхности осыпи, все выше и выше, пока не наткнулся на неестественную темноту, которая скрывала вершину из виду. Он уловил доносящийся откуда-то из нее ритм, похожий на барабанную дробь, и тут понял, почему фейри оборвали свой набег, не достигнув намеченной цели, – поскольку, что касалось Саады, они не были главной силой.

– Саада, – крикнул Лесник, – быстро в дом!

Из темноты на вершине горы выпали три фигуры, быстрые, как стрелы. Две из них отделились, чтобы отвлечь воинов, окруживших Сааду, и оставить ее на открытом пространстве, тогда как третья, старая седовласая гарпия, которая противостояла Леснику и Церере на мосту, нацелилась непосредственно на Сааду, стремительно упав на нее, подобно атакующему соколу. Лапы гарпии с сокрушающей кости силой обрушились Сааде на плечи, когти глубоко вонзились в плоть, и она тут же вновь взмыла в воздух, словно и не заметив веса умирающей женщины, которую уносила во мрак. Две другие гарпии отступили, чтобы последовать за своей сестрой, и вскоре тьма тоже приняла их, окутав своим черным покрывалом, когда они взмыли к вершине, где беспросветная мгла вскоре превратилась в черные закручивающие завитки, быстро растаявшие в ночном небе.