Джон Коллиер – На полпути в ад (страница 51)

— Когда как, — повторил мистер Картер. — Весьма неопределенно. Ну а все-таки скажи нам, как же он выглядит?

— Я люблю его, — сказал мальчик. — А он любит меня.

— Это очень сильное слово, — заметил мистер Картер. — Его лучше поберечь для чего-нибудь настоящего, к примеру, для Большого Саймона и Маленького Саймона.

— Он настоящий, — с жаром воскликнул мальчик. — И очень умный. Он настоящий.

— Послушай, — обратился к нему отец. — Когда ты идешь в сад, там ведь никого нет? Есть или нет?

— Нет.

— А потом ты начинаешь думать о своем мистере Вельзи, звать его про себя, и он приходит.

— Нет, — не согласился Маленький Саймон. — Я должен нарисовать линии. На земле. Палочкой.

— Это одно и то же.

— Нет.

— Маленький Саймон, ты упрямишься, — сказал мистер Картер. — Я пытаюсь тебе что-то объяснить. Я живу на свете дольше, чем ты, значит, я старше и умнее тебя. Ты должен понять, что мистер Вельзи — это просто твоя фантазия, не более. — Слышишь? Ты понял меня?

— Понял, папа.

— Ты его придумал. Он только так, понарошку. Мальчик смотрел на свою тарелку, чему-то улыбаясь про себя.

— Надеюсь, мои слова до тебя доходят, — произнес мистер Картер. — Я хочу только, чтобы ты сказал: "Я играю понарошку с неким человеком, которого я сам придумал и назвал мистером Вельзи". Тогда никто не скажет, что ты лжешь, а тебе будет ясна разница между вымыслом и реальностью. Мистер Вельзи — это вымысел.

Мальчик не поднимал глаз от тарелки. — Иногда он есть, иногда его нет, — не отступал мистер Картер. — Иногда он такой, иногда эдакий. Видеть его ты не можешь. А вот меня — можешь. Я — настоящий. Дотронуться до него ты тоже не можешь. Но ты можешь дотронуться до меня. А я — до тебя, — Мистер Картер вытянул большую белую руку зубного врача и взял своего маленького сына за загривок. На мгновение замолчав, он сжал пальцы. Мальчик еще сильнее втянул голову в плечи. — Вот теперь ты знаешь разницу между выдуманным и настоящим, — сказал мистер Картер. — Мы с тобой — это одно. Мистер Вельзи — совсем другое. Так кто же выдуманный? Ну давай, отвечай! Кто же выдуманный?

— Большой Саймон и Маленький Саймон, — последовал ответ.

— Не надо! — вскрикнула Бетти и тут же прижала руку ко рту, потому что какое же право имеет гость говорить "Не надо!", когда отец воспитывает сына по современной и научной системе? К тому же отца такое вмешательство раздражает.

— Что ж, мой милый, — сказал мистер Картер, — я уже сказал, что ты должен учиться на собственном опыте. Иди наверх в свою комнату. Ты узнаешь, что лучше — слушать старших или упрямиться как осел. Иди наверх и жди меня там.

— Неужели ты будешь бить ребенка? — воскликнула миссис Картер.

— Не будет, — ответил за него мальчишка. — Мистер Вельзи не позволит ему.

— Шагом марш наверх! — вскипел мистер Картер. Маленький Саймон остановился в дверях.

— Мистер Вельзи сказал, что никому не позволит обижать меня, — прорыдал он. — Он сказал, что превратится во льва, замашет крыльями и всех съест.

— Сейчас ты узнаешь, кто из нас настоящий, — прокричал отец ему вслед. — Не хочешь понимать по-хорошему, что ж-поймешь по-плохому. Придется тебе спустить штанишки! Но сначала я допью чай, — закончил он, обращаясь уже к дамам.

Те промолчали. Мистер Картер допил чай и неторопливо вышел из комнаты, не забыв вымыть руки невидимыми водой и мылом.

Миссис Картер не произнесла ни слова. Бетти тоже не знала, что сказать. Лучше бы они были заняты разговором — она боялась, что сейчас до их слуха донесется нечто ужасное.

Она оказалась права. Раздался душераздирающий вопль.

— Господи! — воскликнула Бетти. — Что это! Неужели он ударил его так сильно? — Она вскочила с кресла, ее наивные глаза заметались за стеклами очков — Я иду туда! — крикнула она, вся дрожа.

— Идем, идем вместе, — вскинулась миссис Картер! Идем наверх. Это кричал не Маленький Саймон.

На площадке второго этажа они увидели мужской ботинок со ступней внутри — он лежал, словно мышиная лапка, которую выронил кот.

КАНАТА ХВАТАЕТ

Генри Фрейзера, глубоко убежденного, что почти все чудеса на свете делаются не без зеркал, послали служить в Индию. Не успел он ступить ногой на берег, как разразился громким хохотом. Те, кто его встречал, не без тревоги осведомились о причине столь буйного веселья. Генри ответил, что смеется при одной лишь мысли об Индийском фокусе с канатом.

На официальном завтраке, данном в честь его приезда, Генри испустил аналогичные пугающие звуки и дал то же самое объяснение, равно как и на военном параде, на званых обедах, в повозках рикш, на базаре, в клубе и на спортивной площадке за игрой в поло. Вскоре он прославился от Бомбея до Калькутты как человек, который смеется над Индийским фокусом с канатом, и стал наслаждаться заслуженной популярностью.

Но вот наступил день, когда Генри сидел у себя в бунгало и изнывал от скуки. Вошел бой и с подобающими поклонами доложил, что за дверью стоит факир, жаждущий чести развлечь сахиба Индийским фокусом с Канатом. От души смеясь, Генри дал согласие и вместе со стулом проследовал на веранду.

Внизу на пыльной земле огороженного участка стоял заметно истощенный старик туземец, а при нем были юркий подросток, объемистая плетеная корзина и громадная кривая сабля. Из корзины туземец вытащил метров десять толстого каната, сделал два или три пасса и подбросил канат в воздух. Там он и остался. Генри хмыкнул.

Мальчик подпрыгнул, обхватил канат всем телом и полез вверх, перебирая руками, как обезьянка. Добравшись до самого верха, мальчик бесследно исчез. Генри чуть не лопнул со смеху.

Вскоре туземец начал проявлять явные признаки нетерпения: задрав голову, он стал звать мальчика, постепенно переходя на завывание и крик. Он разрешал ему спуститься, он повелевал ему спуститься, он умолял его спуститься, он начал ругаться и сыпать страшными проклятиями. Мальчик, казалось, не обращал на все это внимания. Генри сотрясал воздух раскатами громового хохота.

Тогда старик, зажав в зубах огромную кривую саблю, вцепился в канат и сам полез вверх с поистине матросской сноровкой. Он тоже исчез, достигнув конца каната… Генри еще больше развеселился.

Тут неизвестно откуда раздались крики, пронзительный визг, а затем душераздирающий вопль. В воздухе показалась нога и тяжело шлепнулась на землю, за нею рука, другая нога и прочие части тела, а под занавес (не при дамах будет сказано) — голый зад, который грохнулся оземь, как бомба. На Генри напали корчи.

Наконец, держась за канат одной рукой и бормоча под нос какую-то скороговорку, на землю соскользнул и сам старик. С глубоким поклоном он вручил Генри лезвие, чтобы тот мог засвидетельствовать, что оно еще дымится от свежей крови. Генри схватился за живот.

Туземец, испытывая, по-видимому, угрызения совести, собрал тем временем расчлененные останки своего юного помощника, осыпая каждую часть тела сотнями горестных стенаний и ласковых слов, и сложил их все вместе в гигантскую корзину.

В этот миг Генри решил, что теперь самое время раскрыть карты; готовый поставить тысячу против одного за то, что (перед тем как его позвали на террасу) весь его участок наводнили зеркалами, он выхватил револьвер и расстрелял в разных направлениях все шесть патронов, надеясь угодить хотя бы в одно из коварных зеркал.

Ничего такого, разумеется, не случилось, но туземец подскочил от испуга, быстро огляделся и выудил из пыли у собственных ног омерзительную змейку, не толще карандашного грифеля, — ее убила случайная пуля Генри. Старик испустил вздох облегчения, вежливо коснулся тюрбана, снова обратился к корзине и проделал над нею два или три пасса. Тотчас же из нее выскочил непоседа мальчишка — целехонький, живой, улыбающийся, брызжущий здоровьем и озорством, пританцовывающий от радости.

Факир торопливо смотал канат и с поклоном подошел к Генри, чтобы поблагодарить его за спасение своей жизни от ядовитой змейки, которая оказалась не более и не менее как бенгальским крейтом: один укус, и человека одиннадцать секунд сводит колесом, а потом он валится на землю мертвый, как доска.

— Если бы не небеснорожденный, — сказал туземец, — я бы кончился на месте, а мой непослушный мальчик, моя гордость и отрада, лежал бы четвертованный в корзине, покуда слуги сахиба не снизошли бы выкинуть его останки на съедение крокодилам. Наши ничтожные жизни, наше убогое имущество — все в распоряжении сахиба.

— Чего уж там! — отмахнулся Генри. — Мне много не нужно: объясни, как делается этот фокус, иначе выйдет, что я смеялся над самим собой.

— Может быть, сахиб предпочтет секрет превосходной жидкости для ращения волос? — неуверенно спросил туземец.

— Нет, нет, — ответил Генри, — только фокус.

— Я владею тайной особого возбуждающего средства. Оно может пригодиться сахибу — не сейчас, конечно, а в более преклонном возрасте…

— Фокус, — потребовал Генри. — И не тяни резину.

— Хорошо, — сказал туземец. — Нет ничего более простого. Сахиб делает пасс, вот так…

— Погоди, — прервал его Генри. — Вот так?

— Совершенно верно, — подтвердил туземец. — Затем подбрасывает канат… Так. Видите? Он натягивается и застывает в воздухе.

— Действительно, — согласился Генри.

— Теперь мальчик может свободно влезть по нему, — продолжал туземец. — Полезай, мальчик! Покажи сахибу.