Джон Киган – Великая война. 1914–1918 (страница 89)

Весной 1918 года, после оккупации немцами Украины, революционное правительство России обнаружило, что у него нет возможности защитить власть, которую оно номинально захватило. Единственным регулярным подразделением, верным Советам, оказались латышские стрелки, да и те больше были озабочены независимостью Латвии, чем большевистскими идеями. Крестьяне вернулись в деревни, к земле, и в военной форме остались только люди без семьи, без корней, нарушители закона, готовые следовать за любыми лидерами, которые будут их кормить и не чинить им особых препятствий при реализации лозунга «Грабь награбленное!». Комиссары набирали таких в Красную армию. Бывшие царские офицеры, не принявшие большевизм, начали создавать Белую армию. И те и другие теперь искали людей, оружие, чтобы их вооружить, и деньги, чтобы им платить. В России назревала гражданская война.

Поражение на Итальянском фронте

В 1917 году развалилась и армия Италии, но, в отличие от французской и русской, не в результате неудачного наступления или революции, а после сокрушительного поражения на фронте. В октябре у маленького приграничного города Капоретто на реке Изонцо немцы и австрийцы смогли прорвать позиции итальянцев, с таким трудом завоёванные за 30 предшествующих месяцев, и отбросить остатки их армии на равнины.

Катастрофа при Капоретто обернулась для итальянской армии потерей репутации, которую она не смогла восстановить и во время Второй мировой войны. С тех пор где только не звучали шутки о военных талантах итальянцев!.. Это несправедливо. Жители итальянских городов эпохи Возрождения считались превосходными солдатами, а корабли и крепости Венецианской республики на протяжении 300 лет сдерживали турок. Савойское герцогство (впоследствии Сардинское королевство) отважно сражалось против Габсбургов за независимость и объединение страны, а также на равных с французами и британцами участвовало в Крымской войне 1853–1856 годов. Проблемы с армией у Италии начались лишь после объединения. Тогда на прочный ствол савойской армии, набиравшейся из горцев Итальянских Альп, а также трудолюбивых крестьян и горожан северных равнин, были привиты остатки папского войска и армии Бурбонов с юга страны — игрушечных армий, не отличавшихся верностью своим династическим правителям и стойкостью в бою. Во что их ни одень — в красное, синее или зелёное, заметил неаполитанский король Фердинанд II во время обсуждения с военными советниками новых мундиров, они всё равно побегут. Тот монарх был реалистом. Он знал, что в государстве, где землевладельцы, из числа которых должны были набираться офицеры, главным образом озабочены тем, чтобы выжать последнее из бедных или безземельных крестьян, основы для рядового состава армии, солдаты не горят желанием пожертвовать своей жизнью.

^{Война в Италии, 1915–1918 гг.}

Профессионалы из армии Савойского дома, особенно искусные в артиллерии и инженерном деле (их основы были заложены итальянскими изобретателями эпохи Возрождения), делали всё возможное, чтобы объединить старое и новое в единую национальную силу. Одна из характерных особенностей савойского офицерского корпуса заключалась в том, что он — единственный в Европе — предоставлял возможность сделать военную карьеру евреям, согласно своим способностям и талантам. Главным препятствием для создания боеспособной армии была разница уровня рекрутов с севера и юга. В настоящее время тезис, что в Первую мировую войну южане были худшими солдатами, чем северяне, ставится под сомнение[560]. Некоторые части с юга страны достойно проявили себя в боях. Тем не менее факт остаётся фактом: более образованные и квалифицированные призывники с севера направлялись в артиллерию и инженерные войска, а в пехоте непропорционально большую часть составляли рекруты с сельскохозяйственного юга. Таким образом, разделение королевства на север и юг во время Первой мировой лишь укрепилось — «небогатые южане платили более высокую цену, измеряемую человеческими жизнями, за войну, которая была развязана династией с севера и которую вели, жестоко и бескомпромиссно, северные генералы»[561].

В данных обстоятельствах не может не вызывать уважения то, что итальянская армия провела 11 кровопролитных — и бесплодных — наступлений в горах на границе с Австрией. В период с мая 1915 по август 1917 года они предпринимались каждые три месяца — чаще, чем могли себе позволить французская или британская армия на Западном фронте, причём в более тяжёлых условиях. Потери от артиллерийского обстрела в скалистой местности были на 70% выше, чем на равнинах Франции или Бельгии[562].

Дисциплина в итальянской армии тоже была строже. Вполне возможно, что итальянский главнокомандующий, генерал Луиджи Кадорна, был прав, и социальное расслоение в его армии требовало такого строгого наказания за дисциплинарные проступки, какого не знала ни немецкая армия, ни британские экспедиционные силы, — например, массовые казни или наказание по жребию[563]. Немцы и британцы вряд ли смирились бы с подобными «методами убеждения» — они были возможны только среди терпеливых и не привыкших жаловаться крестьян, из которых состояла итальянская пехота[564].

Впрочем, предел прочности есть у любой армии. Он может быть превышен, когда солдаты боевых частей приходят к выводу (не важно, верному или нет), что шансы остаться в живых перешли границу между возможностью и вероятностью, то есть случайный шанс погибнуть превратился в статистическую определённость. Французы достигли этого предела в начале 1917 года, когда число погибших сравнялось с численностью пехоты на передовых позициях. Более 1.000.000 павших на поле боя — это больше, чем 135 пехотных дивизий французской армии. Таким образом, солдат мог вычислить, что шансы — случайный фактор — складываются не в его пользу, или, как выражались британские рядовые, «выпал его номер». К осени 1917 года потери итальянской армии, в состав которой входили 65 пехотных дивизий — 600.000 солдат и офицеров, составили 571.000 человек убитыми, и ощущение, что «выпал его номер», могло стать массовым. «Как это ни удивительно, накануне одиннадцатой битвы при Изонцо, проходившей на плато Бианзицца с 19 августа по 12 сентября, боевой дух был высоким. Главной причиной этого стала надежда, что это будет последнее, решающее сражение войны»[565]. Результат оказался обескураживающим. «Потери армии составили 100.000 человек, а в результате продвижения вперёд итальянские позиции стали ещё более уязвимыми, чем прежде. К концу второй недели сентября в это масштабное сражение бросили 51 дивизию… а окончание войны казалось таким же далёким, как раньше».

Далёким не для австрийцев, хотя они снова попросили помощи у немцев. Австрии пришлось обратиться за поддержкой к Германии весной 1915 года, когда успехи русских в Галиции привели к падению Пшемысля и Лемберга, а теперь причиной подобной просьбы стало давление итальянцев во время одиннадцатой битвы при Изонцо. 25 августа император Карл писал кайзеру: «Опыт, который мы приобрели в одиннадцатой битве, убедил меня в том, что в двенадцатой нам придётся гораздо тяжелее. Мои командиры и храбрые солдаты пришли к выводу, что такую неудачную для нас ситуацию можно предотвратить наступлением, но у нас нет для этого необходимых средств, то есть войск»[566]. Он просил немцев сменить австрийские части на Восточном фронте, чтобы освободившиеся дивизии можно было перебросить на Изонцо. В конечном счёте император согласился, что немецкие войска лучше задействовать непосредственно против итальянцев (на этом настаивал Людендорф), и после того, как был рассмотрен и отвергнут план отвлекающего наступления из Тироля, семь немецких дивизий, объединённых с шестью австрийскими в новую 14-ю армию, перешли в контрнаступление на Изонцо. Немецкие части прошли тщательный отбор. Среди них была 117-я дивизия, имевшая богатый опыт боёв в Карпатах, 200-я дивизия, в состав которой входили подразделения лыжников, и также знаменитый Alpenkorps, баварская горная дивизия, в одном из подразделений которой, вюртембергском горном батальоне, служил командиром роты молодой Эрвин Роммель.

Для двенадцатого сражения при Изонцо немцы и австрийцы сосредоточили 35 дивизий против 34 итальянских и 2430 пушек против 2485. Этого было явно недостаточно для прорыва или даже — по обычным меркам — для начала наступления, однако Кадорна, главнокомандующий итальянской армией, увлёкся непрерывными атаками, не принимая в расчёт то, что противник рано или поздно примет контрмеры, а потом и вообще сделал всё, чтобы облегчить ему задачу. Захватив большую часть долины горной реки Изонцо, Кадорна, сам того не желая, устроил себе ловушку в тылу. Форсировав водную преграду, он продвинулся недостаточно далеко и оставил в руках врага два плацдарма, которые давали возможность нанести удары по долине с севера и с юга и сомкнуть кольцо вокруг его 2-й армии.

Именно таким был австро-германский план. Его осуществлению в значительной мере способствовал своими действиями Кадорна — главнокомандующий держал основные силы на передовых позициях, где они с большой вероятностью были бы отрезаны, а резервы разместил слишком глубоко в тылу, так что они не успевали вовремя прибыть на передовую в случае необходимости[567]. Между ними практически никого не было. Ситуация не менялась, хотя в октябре уже были явные признаки того, что враг готовит наступательную операцию. Кадорна не сумел определить направление удара, поскольку штабные офицеры боялись его гнева и никто не решался дать совет по передислокации войск на самом уязвимом участке. Впрочем, один смельчак нашёлся. Генерал Капелло, командир одного из корпусов 2-й армии, не согласился с мнением главнокомандующего, что захваченные в результате одиннадцатого сражения на Изонцо позиции следует удерживать любой ценой. Капелло настаивал на возобновлении наступления.