Джон Киган – Великая война. 1914–1918 (страница 82)
Таким образом, большую часть обвинений в адрес военачальников Первой мировой войны, в частности в некомпетентности и непонимании ситуации, можно считать беспочвенными. Генералы — после того, как были отправлены в отставку действительно некомпетентные, не способные понять ситуацию, не выдерживающие физических или психологических нагрузок, — в целом пришли к пониманию сути войны и принимали решения настолько рациональные, насколько это было возможно, используя имеющиеся в их распоряжении средства. Лишённые связи с войсками после начала операции, они стремились преодолеть эти препятствия и свести к минимуму непредвиденные обстоятельства, которые неизбежно возникали после начала сражения, а также предугадать ответные действия противника. И соответственно — более детально планируя операции. Они поминутно расписывали манёвр пехоты и буквально до метра зоны концентрации артиллерийского огня в попытке не столько предопределить результат, сколько создать для него предпосылки. Разумеется, эти попытки оказались тщетными. Действия людей непредсказуемы, особенно в таком динамичном действии, как бой. Средства, способные изменить ход сражения (надёжные бронированные машины высокой проходимости, портативные передатчики, обеспечивающие двустороннюю радиосвязь), пока ещё оставались недоступными. Такие средства уже разрабатывались, но до их широкого внедрения оставалось несколько лет, и генералы попали в железные оковы технологий, прекрасно подходивших для массового уничтожения людей, но не позволявших обеспечить гибкое управление, удержавшее бы это уничтожение в границах, которые впоследствии хоть кто-нибудь посчитал бы приемлемыми.
Настроения на фронте и в тылу
Можно ли вообще считать приемлемым уничтожение жизни — убийство людей? К началу 1917 года этот вопрос все чаще задавали в каждой воюющей стране. Солдаты на фронте, вынужденные соблюдать дисциплину и связанные узами боевого братства, могли по-своему защищаться от безжалостного молоха войны. Как бы то ни было, им платили, хотя и немного, и их кормили, зачастую обильно. За линией фронта всё воспринималось иначе, здесь тяготы войны обрушивались на психику людей, вызывая у них тревогу и чувство обездоленности. Каждый солдат знал — изо дня в день, а иногда и поминутно, — грозит ли ему опасность. Те, кто остался дома, в первую очередь жёны и матери, несли бремя беспокойства и неуверенности, от которого сами солдаты были избавлены. Ожидание телеграммы, которой военные власти извещали родственников о ранении или гибели близкого человека, в 1917 году стало неотъемлемым элементом повседневной жизни. И часто такая телеграмма приходила, слишком часто… К концу 1914 года 300.000 французов были убиты, 600.000 ранены, и эти скорбные показатели продолжали увеличиваться. К исходу войны погибло 17% мобилизованных, в том числе четверть пехотинцев, набиравшихся преимущественно из городского населения, на которое пришлась третья часть всех потерь. В 1918 году во Франции насчитывалось 630.000 солдатских вдов, большинство в расцвете лет и без всякой надежды снова выйти замуж[502].
Самые большие потери Франция понесла в 1914–1916 годах, и тогда же начали выплачиваться денежные пособия иждивенцам солдат. Это несколько уменьшило негативные настроения в обществе, и официальные лица даже назвали такие пособия главной причиной спокойствия в стране[503]. Подавить антивоенные чувства помогли высокие зарплаты в оборонной промышленности, а также удовлетворение от того, что государство берёт на себя долю ответственности за семьи тех, кого послало на войну. Женщины, оставшиеся с детьми, или старики, сыновья которых ушли на фронт, оценили это. В 1914 году Франция оставалась преимущественно аграрной страной. Сельские общины приспособились к отсутствию молодых людей, и нехватки продуктов нигде не было. Тем не менее в 1917-м люди устали от войны, и это стали понимать те, кто в силу служебных обязанностей следил за настроениями в обществе, — мэры, префекты, цензоры. В городах, где многие молодые мужчины освобождались от призыва или были возвращены с фронта на заводы и фабрики, настроения считались удовлетворительными, но в сельской местности, как указывалось в одном из официальных докладов, моральный дух значительно снизился, там уже не наблюдалось прежней стойкости и решимости[504]. К июню 1917 года, когда сей доклад был написан, утрата этих самых стойкости и решимости стала широко распространённым явлением и во французской армии.
В Германии боевой дух вооружённых сил и народа оставался высоким. Хотя к концу 1916 года погибло более 1.000.000 солдат — 241.000 в 1914-м, 434.000 в 1915-м, 340.000 в 1916-м, — успехи на фронте, результатом которых стала оккупация Бельгии, севера Франции и Русской Польши, а также разгром Сербии и Румынии, оправдывали в глазах общества эти жертвы. Тем не менее цена, которую платила экономика страны за эту, казалось бы, успешную войну, становилась слишком высокой, чтобы платить её и дальше. Качество жизни людей ухудшалось. Смертность среди женщин по сравнению с довоенной увеличилась на 11.5% в 1916 году и на 30.4% в 1917-м — этот рост был связан с болезнями, вызванными, в частности, недоеданием[505]. Если Франция удовлетворяла потребности в продовольствии за счёт своего сельского хозяйства, Британия сохраняла довоенный уровень импорта вплоть до середины 1917 года, когда развязанная немцами неограниченная подводная война начала создавать серьёзные проблемы, то Германия и Австрия почувствовали тяготы блокады уже в 1916-м. В 1917 году потребление рыбы, яиц и сахара уменьшилось вдвое. Одновременно резко сократились поставки масла, картофеля и других овощей. Зима 1916/17 года стала «зимой репы» — этот безвкусный и не обладающий питательной ценностью корнеплод заменил большинство продуктов или дополнил их. Кофе, прежде обязательно бывший в каждом немецком доме, теперь остался только на столе у богачей, а предметы первой необходимости, такие как мыло и керосин, строго нормировались.
Настроения подданных империи Габсбургов радикально изменились в 1916 году, после смерти императора Франца Иосифа, правившего с 1848-го. Даже среди чехов и сербов, всегда жаждавших свободы, многие относились к императору почтительно. Для хорватов, немцев и венгров, которые признавали Франца Иосифа своим государем безоговорочно, он был символом стабильности в их постепенно ветшавшем государстве. Смерть императора ослабила связи, всё ещё удерживавшие вместе десять наиболее многочисленных народов Австро-Венгрии — немцев, венгров, сербохорватов, словенцев, чехов, словаков, поляков, русинов, итальянцев и румын. Несмотря на то что Карл I, преемник Франца Иосифа, был молод и энергичен, в условиях войны ему не удалось завоевать авторитет в масштабе всей империи. Сам он, как и его министр иностранных дел граф Оттокар Чернин, склонялся к миру, и после восшествия на трон сразу заявил, что будет настойчиво этого добиваться. В марте 1917 года при посредничестве брата своей жены, принца Сикста Бурбон-Пармского, Карл I начал непрямые переговоры с французским правительством, чтобы определить условия, на которых можно было бы подписать соглашение, но, поскольку новый монарх исходил из желания сохранить империю и был готов поступиться скорее немецкой территорией, чем австрийской, его дипломатическая инициатива быстро провалилась. «Дело Сикста» не только вызвало ярость Германии, но и продемонстрировало союзникам, до какой степени Австрия измотана войной, хотя никак не повлияло на их решимость добиваться окончательной победы.
Сами немцы уже отвергли попытку посредничества в заключении мира, предпринятую президентом США Вудро Вильсоном 18 декабря 1918 года. Тогда он предложил всем сторонам сначала сформулировать условия, необходимые, по их мнению, для своей будущей безопасности. Германия заранее отвергала возможные уступки и подчёркивала, что верит в победу — она неминуема. На такой тон повлияли недавний захват Бухареста и разгром румынской армии. Реакция союзников была столь же бескомпромиссной, но детально обоснованной. Они потребовали вывода немецких войск из Бельгии, Сербии и Черногории, а также с оккупированных территорий во Франции, России и Румынии, независимости для итальянцев, румын, чехов, словаков и иных славянских народов Австрийской и Германской империй, ухода турок из Южной Европы и освобождения других подданных Османской империи. Другими словами, это была программа расчленения трёх империй, составлявших основу союза Центральных держав[508].