Джон Келли – Спасая Сталина. Война, сделавшая возможным немыслимый ранее союз (страница 45)
Несколькими днями позже Константин Уманский, посол России в Мексике, предупредил Джо Дэвиса, советника Рузвельта, что, по мнению Сталина, Черчилль «заинтересован не в том, чтобы победить Гитлера, а в том, чтобы руководить политическим наступлением, которое позволит Великобритании доминировать на Балканах и во всей Европе». Это было преувеличением, но в нем была доля правды. После капитуляции Италии Черчилль собрал британскую боевую группу, чтобы захватить Додеканес, цепь греческих островов, ранее находившихся под контролем итальянцев. Началась гонка за владычество над архипелагом, и немецкие части из Греции достигли островов первыми. Крайне взволнованный Черчилль потребовал, чтобы подразделения, ожидавшие начала операции «Оверлорд», направились на захват Родоса, главного острова архипелага, но Маршалл ответил ему: «Ни один американский солдат не погибнет на этом проклятом острове!»
В конце октября Черчилль снова вызвал обеспокоенность Вашингтона, когда отказался от нескольких обещаний, данных им на конференции в Квебеке, и предложил Рузвельту выработать единую англо-американскую стратегию до встречи со Сталиным на Тегеранской конференции в конце ноября. Предложение осталось без внимания, но другая опасная идея Черчилля вполне могла воплотиться в жизнь, и в письме Гопкинсу 10 ноября британский военный министр Стимсон написал, что «главная задача президента… твердо придерживаться своей позиции. Он не должен соглашаться на какие-либо изменения в изначальном плане. <…> Итак, единственное, о чем я молю Главнокомандующего, – это проявить стойкость. Сделать это будет непросто, но в сложившейся ситуации стойкость необходима больше, чем что-либо еще».
Рузвельт, похоже, почувствовал озабоченность своих сотрудников. За несколько дней до отъезда в Каир, где он собирался встретиться с Чан Кайши, Рузвельт вызвал Гопкинса, Маршалла, Кинга и других членов Объединенного комитета начальников штабов в Шангри-Ла и заверил их, что попытки британцев отсрочить вторжение через пролив будут решительно отвергнуты.
По другую сторону Атлантики той осенью другие авторы дневников так же размышляли о предстоящих встречах в Каире и Тегеране. «Между нами и американцами по-прежнему существуют явные расхождения во мнениях относительно правильной стратегии в Европе, – написал в конце октября в своем дневнике генерал-майор сэр Джон Кеннеди, директор военной разведки в штабе Брука. – [Наши] основные цели – продолжать наступление в Италии, чтобы увеличить объемы помощи партизанам на Балканах… побудить Турцию вступить в войну и добиться отсрочки операции „Оверлорд“». Через несколько дней Кеннеди добавил к этой записи несколько строк: «Конференция [в Каире] будет сложной. Американцы, кажется, думают, что мы действовали коварно в Средиземноморье. Это любопытно, потому что мы думали почти то же самое о них. …Для обеих сторон пришло время высказаться откровенно».
15
Главнокомандующий
В День перемирия[246] 1943 года холодное серое небо над Арлингтонским национальным кладбищем обещало дождь, резкий ветер метался среди рядов надгробий, подхватывая влажные листья и вихрем поднимая их в морозный воздух. У входа на кладбище указатель направлял живых к могилам мертвых. Незадолго до 11:00 открытая машина, в которой сидел президент США без головного убора, въехала в Арлингтон и направилась к Могиле Неизвестного Солдата. Темно-синий плащ, накинутый на плечи, подчеркивал аристократический профиль Рузвельта и добавлял яркости его бесцветным щекам.
Президент выздоравливал после продолжительной болезни, которую его врач считал гриппом, хотя температура под сорок у взрослого необычна для гриппа и опасна. Тем не менее время было военное; тысячи молодых американцев умирали на полях сражений по всему миру. Президент Соединенных Штатов был обязан публично почтить их память. Автомобиль Рузвельта остановился перед Могилой Неизвестного Солдата, где лежали погибшие в Первую мировую. Это была 25-я годовщина заключения мира, который, как ожидалось, положит конец всем войнам. Вперед выступил солдат с венком из хризантем. Армейский оркестр заиграл «Знамя, усыпанное звездами», и вице-адмирал Уилсон Браун, военно-морской советник президента, возложил венок на могилу. Послышался мрачный рокот барабанов, а затем холодный ноябрьский воздух наполнился одиноким звуком горна.
На следующий день Рузвельт, начальник его личного штаба адмирал Уильям Лихи, Гопкинс, адмирал Кинг и генерал Маршалл поднялись на борт линкора «Айова» водоизмещением 50 тысяч тонн в Хэмптон-Роудс, штат Вирджиния. День был идеален для путешествия: небо чистое, ветер утих. Но старый моряк считал, что выходить в море в пятницу не к добру, и президент не был склонен бросать вызов суеверию. «Айова» простояла на якоре до полуночи 13 ноября, а затем подняла якорь и исчезла в ночи. Два дня спустя инцидент доказал, что с судами, которые выходят в море по воскресеньям, тоже случаются несчастья. В тот день Рузвельт и Гопкинс с палубы наблюдали за учебными стрельбами, когда внезапно громкоговоритель «Айовы» ожил: «Противоторпедная оборона! Это не учебная тревога!»
Офицер на мостике двумя палубами выше Рузвельта и Гопкинса перегнулся через перила и закричал: «Боевая тревога! Боевая тревога!» Перекрикивая моряков и громкоговоритель, Гопкинс спросил президента, не хочет ли он, чтобы его доставили в его каюту. «Нет», – ответил Рузвельт и сказал отвезти его к правому борту, откуда открывался лучший обзор. На «Айове» было 157 орудий, и к тому времени, когда президент оказался на позиции, все они были нацелены на серебристый объект, с дельфиньей грацией несшийся через бурное море в сторону линкора. «До цели 550 метров!» – крикнул голос. Последовал яростный залп, торпеда отклонилась от курса, не попав в цель, и взорвалась. Корпус «Айовы» несколько мгновений раскачивался, а затем стабилизировался.
Единственный реальный ущерб в тот день был нанесен репутации эскадренного миноносца «Уильям Д. Портер», который по ошибке выпустил боевую торпеду по президенту Соединенных Штатов и начальникам штабов, а также по линкору стоимостью 100 миллионов долларов. В ярости адмирал Кинг приказал немедленно арестовать капитана и команду «Портера», что произошло впервые в истории военно-морского флота. После расследования на Бермудских островах нескольких членов команды списали на берег, а ответственного за инцидент торпедиста приговорили к каторжным работам. Позже Рузвельт попросил помиловать моряка.
Оставшиеся шесть с лишним тысяч километров пути от Хэмптон-Роудс до Орана были спокойными в плане происшествий, но бурными в политическом смысле. Генерал Дин телеграфировал из Москвы, что «русские хотят выиграть войну в ближайшее время и думают, что могут это сделать». А от Молотова через Гарримана пришло сообщение, что немцы отправляют часть танковых дивизий обратно на Восточный фронт, так как в Италии боевые действия почти не ведутся. После первой телеграммы президент размышлял об «Оверлорде» и о том, кто возглавит командование операцией. В вооруженных силах было много компетентных офицеров, людей с крепкими нервами и длинным послужным списком, понимавших все нюансы высадки на берег под вражеским огнем. Были и другие, которые отлично знали личный состав и видели, кто из их товарищей-офицеров способен вести людей в бой, а кому больше подходит штабная работа в Вашингтоне. Однако, по общему мнению, Джордж Маршалл был единственным офицером, который обладал всеми нужными качествами. Даже коллеги, которые выступали против его назначения командующим операцией – например, адмирал Кинг, – выступали против него по той же причине, по которой Рузвельт не решался назначить Маршалла. Война состояла из миллиона различных нюансов, и одним из немногих мест, где все части складывались в целостную картину, был мозг Джорджа Маршалла. Он мог одинаково свободно говорить о Новогвинейской кампании Макартура и о плацдарме в Салерно. Стоик по натуре, Маршалл держал мысли по поводу командования «Оверлордом» при себе. Однажды он молча сидел за столом, пока Кинг уговаривал Рузвельта оставить Маршалла в Вашингтоне.
Президент всерьез задумался о кандидатуре командующего «Оверлордом» во время конференции в Квебеке, а решение принял месяц спустя, когда прибыл на роскошную виллу Эйзенхауэра на берегу Тунисского залива. Вилла имела легендарную историю. Ее последним обитателем был генерал Эрвин Роммель, а до Роммеля она была домом для долгой череды воинов, восходящей к античности, когда Тунис был частью Карфагена, а Карфаген спорил с Римом за господство над Древним миром. Рузвельт посетил виллу, чтобы сообщить плохие новости. На следующий день после приезда, во время обзорной экскурсии с Гопкинсом и другими помощниками, Рузвельт отвел Эйзенхауэра в сторону. «Айк, – сказал он, – мы с вами знаем, кто был начальником штаба в последние годы Гражданской войны, а этого больше не знает практически никто. …Всем известны имена полевых генералов: Грант, конечно, Ли, Джексон, Шерман, Шеридан и другие – их знает каждый школьник. Вот почему я хочу, чтобы Джордж был командующим, ведь он имеет право вписать свое имя в историю как великий полководец. Мне противно думать, что через пятьдесят лет практически никто не будет знать, кто такой Джордж Маршалл». Эйзенхауэр не мог обрадоваться этому решению, поскольку это означало, что его, вероятно, отзовут в Вашингтон, чтобы заменить Маршалла на посту главы администрации – на должности, которую он не желал занимать. Но он оставил свои чувства при себе.