Джон Келли – Спасая Сталина. Война, сделавшая возможным немыслимый ранее союз (страница 44)
Боевая сосредоточенность мгновенно уступила место неприкрытому легкомыслию. На британском корабле «Герцогиня Бедфордская» после новости о капитуляции Италии начались «танцы, поцелуи и похлопывания по спине». На американском «Майо» кричали: «Война окончена!» Капелланы возносили благодарственные молитвы, солдаты в ожидании легкой победы выбрасывали патронташи и гранаты, чтобы освободить в рюкзаках место для лишней пачки сигарет. Один британский офицер сказал: «Думаю, я больше никогда не увижу такой чистой радости». Но радость была недолгой.
Спустя двадцать четыре часа, еще до наступления рассвета, британские и американские штурмовые подразделения забирались на десантные корабли в паре километров от берега. А над ними в раннем утреннем небе, словно молодые луны, взошли огни сигнальных ракет. Кларк, наблюдавший за всем этим с палубы, написал в своем дневнике: «Я утратил всякий контроль». На суше союзников поджидали вражеские солдаты, в том числе ветераны Москвы и Сталинграда. Когда техасцы из 36-й дивизии подошли к берегу, немецкий громкоговоритель приветствовал их на ломаном английском: «Причаливать и сдаваться! Вы окружены». Мгновение спустя первая волна десантных судов достигла берега, падали трапы, люди прыгали в утреннее море. Какофония пулеметного огня, грохота минометов, криков раненых и свист 88-миллиметровых снарядов над головой вызывали у солдат панику. Они пытались спрятаться за танками без башен, переворачивали джипы и тела погибших – все, что могло укрыть их от шквального огня. Один солдат, слушая, как осколки снаряда врезаются в стену, за которой он укрывался, вспомнил «весенний дождь за окном такси». Другой запомнил пот и страх, витавшие в то утро в воздухе: «Я чувствовал, как влажный песок хлюпал под моими ногами, прилипал ко мне, пока я бежал. Я не слышал ничего, кроме стука своего сердца, который отдавался в висках».
В первый день боевые действия закончились вничью. Некоторые британские и американские подразделения продвинулись в глубь суши на несколько километров, но во многих местах успехи измерялись метрами, а потери были весьма тяжелыми. Все задавались вопросом: «На каком пляже складывать наших мертвых?» В течение следующих нескольких дней сражение перекатывалось взад-вперед по полю боя, пропахшему кордитом и кровью. Девятого сентября британский 10-й армейский корпус захватил аэродром Монтекорвино и лишил люфтваффе стратегической базы. На следующий день немцы ответили 36-часовой воздушной атакой на военный корабль США «Анкон», флагман флота. За это время немецкие самолеты совершили 450 пролетов над «Анконом», а адмирал Генри Кент Хьюитт, командир корабля, тридцать раз поднимал воздушную тревогу.
Двенадцатого сентября, когда исход битвы все еще оставался под вопросом, генерал Гарольд Александер, командующий британскими войсками в Средиземном море, телеграфировал Бруку: «Я не удовлетворен ситуацией с «Аваланшем». Продвижение происходит медленно, и [войска] прижаты к слишком узкому плацдарму. <…> Я думаю, что немцы неминуемо нанесут мощный контрудар». Это случилось на следующее утро, в «черный понедельник» – так его назвали те, кому удалось пережить натиск танков и немецких гренадеров, вышедших из тумана. В последовавшей трехдневной битве обе стороны понесли тяжелейшие потери. К 16 сентября преимущество в людях и материальном обеспечении было на стороне англо-американских войск, но цена победы оказалась выше ожидаемой. Британский 10-й корпус потерял 6 тысяч человек, техасцы 36-й дивизии – почти 4 тысячи, несколько других подразделений понесли схожие потери. Укусив итальянское «мягкое подбрюшье», союзники получили удар ногой по зубам.
В первый же день кампании Сталин наконец принял предложение Рузвельта и Черчилля о встрече. Возможно, это было совпадением – на этот счет нет единого мнения. Успехи союзников в Италии заставили Сталина задуматься, насколько они верны идее провести операцию «Оверлорд». Американцы едва ли рассчитывали на 1944 год, но Сталин больше сомневался в заинтересованности Черчилля, а ведь премьер-министр умел убеждать. Красная армия наступала почти по всем фронтам, и после освобождения Курска пришло время для личной встречи Сталина с западными союзниками.
В телеграмме Сталин предложил в качестве места встречи Тегеран. Близость иранской столицы к Советскому Союзу позволяла вождю поддерживать ежедневные контакты со своими генералами. Рузвельт и Черчилль в ответ предложили встретиться в Каире, Басре (Ирак) или Багдаде, куда им было проще добираться. Сталин возмутился: если Тегеран не одобрят, то на встречу приедет Молотов. Его угрозы положили конец спорам о месте проведения конференции. Встречу назначили на декабрь 1943 года, и, по предложению Сталина, она должна была состояться после конференции министров иностранных дел.
Месяц спустя, ветреным октябрьским днем, С-54, военная версия DC-4E – высококлассного довоенного пассажирского самолета, – совершил полет над Москвой. Люфтваффе изгнали несколькими месяцами ранее, но выжженные останки немецких и русских истребителей, усеивавшие осенние улицы, напоминали о том, насколько жестокой была воздушная война за город. В салоне загорелась красная сигнальная лампа, пассажиры пристегнули ремни безопасности и приготовились к приземлению. Американскую делегацию на Московской конференции возглавлял госсекретарь Корделл Халл, джентльмен из Теннесси, родившийся через шесть лет после окончания гражданской войны в США, болезненный и ревностно относящийся к своим обязанностям. В числе делегатов были Аверелл Гарриман, недавно назначенный послом США в Советском Союзе, его дочь Кэтлин, которая после окончания Беннингтонского колледжа работала личным секретарем своего отца, и генерал Джон Дин, новый начальник военной миссии США в Москве.
Со стороны СССР в конференции участвовали Молотов, спасавшийся от сильного московского ветра с помощью меховой шапки, и два бывших посла, на тот момент находившиеся в опале: Майский, которого отозвали в Москву за то, что был слишком уж своим в Британии, и Максим Литвинов, бывший посол в США, который, по слухам, сливал информацию заместителю госсекретаря Самнеру Уэллсу. После приземления англо-американских делегатов несколько минут ушло на энергичные рукопожатия и плохо переведенные диалоги, завершившиеся слегка фальшивым исполнением «Знамени, усыпанного звездами[244]». Затем американскую делегацию усадили в ожидавшие машины и доставили к посольству США, Спасо-хаусу, построенному в 1913 году для богатого российского текстильного магната[245]. Спустя две мировых войны особняк превратился в то, что Кэтлин Гарриман описала своему американскому другу как «какие-то трущобы». «Наш сад состоит из нескольких голых кустов и пары мертвых деревьев, – писала она. – Грязные стены расписаны изображениями рыб и женщин… вестибюль такой темный, что невозможно сказать, кто вас впустил – русский, китаец или финн».
Московская конференция началась днем позже и положила начало счастливым временам Большого альянса. В первые годы войны американские и британские гости Сталина часто сталкивались с трудностями. Они приезжали в Москву, желая обсудить широкий круг политических и стратегических вопросов, но Сталин переводил разговор на второй фронт, точнее, его отсутствие. В начале Московской конференции у Корделла Халла случилось прозрение: дайте Сталину абсолютно твердое согласие по второму фронту, и он будет более открыт для вопросов, которые хотят обсудить британцы и американцы. У сложных задач редко бывает простое решение, но у этой оно было именно таким. Подозревая, что хозяева будут более склонны обсуждать англо-американскую повестку дня, если Сталин получит твердое согласие начет вторжения через пролив в 1944 году, Халл призвал Джона Дина, нового главу военной миссии США, и «Мопса» Исмея, главного военного советника Черчилля, расписать «Оверлорд» Советам во всех подробностях.
Это было сделано 19 октября, и, как отметил историк Марк Стулер, на следующий день Молотов одобрил почти все основные предложения Халла, в том числе касавшиеся безоговорочной капитуляции Германии, разделения послевоенных оккупационных обязанностей между «Большой тройкой» и совместных усилий Великобритании, СССР и США по созданию новой международной организации, которая заменит бездействовавшую Лигу Наций. Во время конференции Сталин также дал неформальное обещание, что Советский Союз вступит в войну на Тихом океане после капитуляции Германии.
Смена тона со стороны СССР сильно подействовала на генерала Дина. В ноябрьском письме Объединенному комитету начальников штабов он написал, что прибыл на конференцию, полагая, что «русские не желают сотрудничать… и руководствуются только собственными взглядами». Он также признался, что не был уверен в том, что Советы не ищут сепаратного мира с Германией и достаточно самокритичны, чтобы признать безответственность своих решений в первые годы войны, которые они оправдывали безжалостным характером боевых действий в 1941 и 1942 годах. Дин покинул конференцию в уверенности, что русские присоединятся к войне на Тихом океане, как только Гитлер будет уничтожен.
Отношения между британскими и американскими делегатами на Московской конференции были менее гладкими. Британцев слегка напугали инструкции, которые Гарриман дал американским делегатам в начале конференции: «Если мы хотим заслужить доверие русских, мы должны предоставить им полную информацию по подводным лодкам в Средиземном море, бомбардировкам и Тихом океане» и объяснить, «почему предварительное обещание начать наступление из Англии… невозможно выполнить». Узнав о наставлениях Гарримана, раздраженный посол Великобритании в Москве Кларк Керр провел с Гарриманом долгую беседу, сказав, что «сейчас не время говорить о втором фронте». Исмея так же раздражал извиняющийся тон Гарримана. Он указал, что у западных союзников уже есть и второй фронт – Италия, и третий – воздушная война.