Джон Келли – Спасая Сталина. Война, сделавшая возможным немыслимый ранее союз (страница 35)
Незадолго до созыва конференции в Касабланке Гарри Гопкинс изложил англо-американскую позицию по послевоенной Франции. «Это, – писал Гопкинс, – долг Соединенных Штатов и Великобритании – сохранить для народа Франции право и возможность самому определять, какое правительство у него будет». Похоже, Гопкинс имел в виду что-то вроде попечительского совета. Группа видных французов будет следить за происходящим до тех пор, пока французы не будут в состоянии восстановить управление страной. Это была интересная идея, но она встретила возражения со стороны генерала Анри Жиро, сменившего Дарлана на посту верховного комиссара в Северной Африке, и генерала Шарля де Голля. Оба были патриотами и настоящими героями. Жиро дважды сбегал из немецкого плена, один раз в 1914 году, а второй – в 1942 году, в то время как «Свободная Франция» де Голля отважно сражалась на стороне британцев и американцев на протяжении всей войны. Однако у обоих также было чрезмерное чувство собственного достоинства. Комплекс Жанны д’Арк у де Голля был выражен настолько ярко, что Черчилль однажды пригрозил найти епископа, который сожжет его на костре. Жиро прибыл в Северную Африку, ожидая (по одному ему известным причинам), что ему передадут руководство кампанией, и был крайне возмущен, когда этого не произошло. Ближе к завершению конференции Черчилль попытался примирить двух французов. Немцы и итальянцы прочно закрепились в Тунисе, и впереди ждало еще много боев. По мнению премьер-министра, встреча в Касабланке сулила большой успех, и он не хотел, чтобы его подорвали два эгоистичных француза. В конце конференции он пригласил их сделать совместное фото с ним и Рузвельтом. Идея потерпела фиаско. Де Голль был напыщенным и отчужденным, а Жиро все еще злился из-за роли зрителя, которую ему отвели в рамках кампании в Северной Африке. После конференции они все же отложили в сторону свои разногласия и объединили силы для создания Французского комитета национального освобождения, но их противоречия были слишком глубокими, а эго – слишком большим, чтобы поддерживать прочное партнерство. К 1945 году де Голль был лидером Франции, а Жиро вышел на пенсию. Когда через несколько лет Жиро умер, люди вспоминали его как человека, который почти спас Францию; если вообще вспоминали.
Гопкинс вернулся в Америку разочарованным. Он считал средиземноморскую стратегию Черчилля, победившую в Касабланке, «слишком немощной для двух великих держав». Маршалл также вернулся недовольным, но его претензии были более серьезными. Он думал, что кампания в Средиземном море «не будет иметь особого значения для прекращения войны». Их разочарование было понятно: учитывая необходимость в снабжении американских военно-воздушных сил, военно-морского флота, Тихоокеанскую кампанию и промышленность, работавшую на нужды фронта, а также решение ограничить американскую армию до девяноста дивизий, Соединенные Штаты не могли вести боевые действия в центре Европы до 1944 года.
11
Смерть стоит по стойке смирно
Это были слова Уинстона Черчилля, но мысль принадлежала английскому писателю Г. Дж. Уэллсу. Накануне Первой мировой Уэллс написал «Освобожденный мир», поучительную историю о неправильном использовании науки. Автор начал свой рассказ с наблюдения: «История человечества – это история обретения внешних источников энергии». В книге Уэллс представил себе мир, в котором атомная энергия, все еще бывшая гипотезой в 1914 году, разожгла катастрофическую войну. Десятилетие за десятилетием умирали тысячи людей. Затем, в какой-то момент в середине 1930-х годов, один из героев Уэллса – мсье Леблан, посол Франции в Вашингтоне – созвал международную конференцию, на которой другой персонаж, король Британии Эгберт, отрекся от престола и стал поборником идеи мирового правительства.
Воодушевленные лидеры стран приняли приняли эту идею, и из праха смерти восстал новый утопический мир. Атомная энергия, которую удалось приручить и перепрофилировать, изменила потребность в ручном труде. Человечество, освобожденное от тяжелой работы на фабриках и в цехах, смогло проявить свои лучшие качества. Идея была прекрасная, но в 1930-х годах вместо мсье Леблана и короля Эгберта на мировой авансцене выступали Адольф Гитлер и Бенито Муссолини. Надвигалась новая мировая война, и единственное, что стояло между человечеством и супербомбой, – это знание того, как ее построить. Однажды вечером в феврале 1940 года Отто Фриша, молодого австрийского еврея, который, спасаясь от нацистов, бежал в Англию из родной страны, посетило озарение на одной из улиц в Бирмингеме. Было четыре возможных способа вызвать цепную взрывную реакцию в уране. В ходе испытаний Рудольф Пайерлс, коллега Фриша, обнаружил, что три способа не могут привести к мощному взрыву. Четвертый, предполагавший использование изотопа урана-235, был поинтереснее. После его изучения Пайерлс пришел к выводу, что если по урану-235 ударит нейтрон (субатомная частица), то что-то должно произойти. Но что именно, Пайерлс не знал. Ответ положил начало ядерному веку. В последующих испытаниях Пайерлс обнаружил, что тепло, выделяемое килограммом U-235, может создавать температуры, сравнимые с температурой в ядре Солнца, и давление, превышающее давление в ядре Земли, где железо находится в жидком состоянии.
В марте 1940 года Фриш и Пайерлс начали писать доклад о своих исследованиях, но их терзали сомнения. Дело в том, что британцы считали себя высокоморальным народом, и было бы трудно поддерживать эту веру, если бы британские ВВС сжигали по 60–70 тысяч человек во время воздушных налетов с помощью оружия, горящего как солнце. Но Дюнкерк и Битва за Британию не оставили сомнений по поводу возможности применить оружие массового поражения. Фриш и Пайерлс продолжили работать над бомбой, хотя и не для комитета MAUD, который Черчилль создал летом 1940 года для изучения возможности производства ядерного оружия. Вероятно, из соображений национальной безопасности премьер-министр решил ограничить членство в комитете учеными британского происхождения. Перед ними поставили три задачи: 1) изучить проблемы, возникающие при исследовании урана; 2) рекомендовать необходимые эксперименты; 3) способствовать сотрудничеству между различными группами исследователей.
Комитет просуществовал недолго – всего год, но это был год больших свершений. К июлю 1941 года, когда комитет распустили, Британия была мировым лидером в области использования атомной энергии в военных целях, что вполне отражало интеллектуальную мощь членов MAUD. Трое из них были нобелевскими лауреатами: Джордж Томсон и Джеймс Чедвик из Кембриджа и Маркус Олифант из Бирмингемского университета. Достижения также отражали высочайший уровень четырех университетов, в которых проводились исследования: Кембриджа, Оксфорда, Бирмингема и Ливерпуля. В июле, перед расформированием, комитет опубликовал два итоговых отчета. В первом подробно описывалось, как сделать бомбу и какой силой она будет обладать (1800 тонн в тротиловом эквиваленте); во втором отчете рассматривалась возможность создания плутониевой бомбы и указывались некоторые способы полезного применения атомной энергии.
Два года спустя одна из давних загадок комитета MAUD, связанная с происхождением его названия, разрешилась сама собой. Большинство ученых, работавших в комитете, считали MAUD некой анаграммой, но оказалось, что это имя имеет более интересную родословную. В день, когда немецкая армия вторглась в Данию, Нильс Бор, известный датский ученый, отправил своей английской горничной телеграмму. Горничную звали Мод (Maude).
Лео Силард, венгерский ученый-эмигрант, который стал кем-то вроде Пола Ревира[240] для американской программы создания атомной бомбы, прибыл в Соединенные Штаты в 1938 году. К тому времени он уже был известен благодаря своей новаторской работе по цепной ядерной реакции. Однажды в 1933 году Силард стоял на углу лондонской улицы, когда ему внезапно вспомнилась сцена из «Освобожденного мира»: «Бомба вспыхнула в воздухе ослепляющим красным светом и упала, нисходящий столб пламени закрутился по спирали посреди вихря света». В этот момент, как позже рассказывал Силард, он «вдруг подумал, что если бы нашелся элемент, способный испускать два нейтрона, поглощая один, то, собрав достаточно большую массу таких элементов, в них можно было бы запустить цепную ядерную реакцию».
Также в 1938 году немецкий химик Отто Ган доказал, что атомы урана можно расщепить, и правительства Германии и СССР начали изучать возможность использования урана в военных целях. Именно в этот период интенсивных открытий Силарда посетило второе великое озарение – и имя ему было Альберт Эйнштейн. Самый известный ученый XX века был его давним другом. Несколькими десятилетиями ранее Силард и Эйнштейн совместно работали над довольно бесперспективным проектом – схемой улучшения домашнего холодильника. В конце лета 1939 года Силард снова предложил сотрудничество. Он хотел написать письмо президенту Рузвельту от имени Эйнштейна и рассказать, как атомная энергия может изменить характер войны. Эйнштейну идея понравилась, и в октябре 1939 года Рузвельт получил письмо. В нем говорилось: «В последние несколько месяцев рассматривается возможность… запустить цепную ядерную реакцию, с помощью которой будут генерироваться огромные количества энергии и большие количества новых элементов, подобных радию. Сейчас кажется, что этого можно достигнуть в ближайшем будущем». Рузвельт создал несколько комитетов для оценки использования атомной энергии в военное время. Но на дворе был 1939 год. В стране были сильны антивоенные настроения, а Рузвельт планировал баллотироваться на третий срок. Как политик, он не мог позволить себе пренебрегать общественным мнением.