Джон Карре – Шпионское наследие (страница 43)

— Он исчез. Уехал в Корнуолл один.

— Почему?

— Погулять, наверное. Он периодически туда отправлялся.

— Надолго?

— На несколько дней. Может, на неделю.

— А когда вернулся? Он сильно изменился?

— Джордж не меняется. Просто берет себя в руки.

— И как, взял?

— Об этом он со мной не разговаривал.

Она задумалась, но решила не бросать тему.

— И никаких проблесков триумфа? — наконец продолжила она. — На другом фронте? Оперативном? Никаких рассуждений в духе: да, побочные потери, что, конечно, трагично и ужасно, зато миссия успешно выполнена? Ничего в таком духе, а?

Ничего не изменилось. Тот же мягкий голос, та же сладкая улыбка. Она кажется даже участливее, чем прежде.

— Мой вопрос сводится к следующему: когда вы поняли, что триумфальное возмездие Мундта было не провалом, как это подавалось, а блестящей, прекрасно завуалированной акцией нашей разведки? И что Лиз Голд стала ее главным катализатором? Я забочусь о вашей защите, как вы понимаете. Ваши намерения, ваше предвидение, ваше участие в заговоре. Все эти обвинения могут либо оказаться несостоятельными, либо вас погубить.

Наступает мертвая тишина, которую прерывает непринужденный вопрос.

— Знаете, о чем я подумала вчера вечером?

— Откуда мне знать?

— Я добросовестно копала, перечитывая этот длиннющий проект отчета, написанного вами по указанию Смайли, — отчета, которому потом не дали хода. И тут я задумалась об этом странном швейцарском орнитологе, оказавшемся тайным агентом Службы безопасности. И я задала себе вопрос: почему Смайли не захотел распространять ваш отчет? Тогда я еще немного покопала и сунула свой нос туда, куда мне было позволено его совать, и, к моему великому удивлению, ни единого упоминания о проверках системы безопасности Лагеря № 4. И ни слова о рьяном тайном агенте, отметелившем двух охранников. Так что не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы соединить концы. Не было заключения о смерти Тюльпан. Хотя мы знаем, что официально бедняжка не прибывала на нашу территорию, немного найдется врачей, готовых поставить свою подпись под подложным свидетельством, даже если они сотрудничают с Цирком.

Я уставился в даль с таким видом, будто не принимаю всерьез весь этот бред.

— И вот к чему я пришла: Мундта послали убить Тюльпан. Что он и сделал, но господь оказался не на его стороне, и он был задержан. Джордж поставил его перед выбором: ты на нас работаешь или пеняй на себя. Он согласился. Неожиданно под угрозой оказались все разведданные, настоящий рог изобилия. Фидлер сел ему на хвост. Тут появился Хозяин со своим паскудным планом. Возможно, Джорджу он не пришелся по душе, но чувство долга, как всегда, возобладало. Никто не предполагал, что Лиз с Алеком погибнут. Это наверняка была идея Мундта: прикончи гонца и спи спокойно. Даже Хозяин не разглядел такой развязки на горизонте. В результате Джордж сразу отправился на пенсию, дав слово больше никогда не заниматься шпионажем. Чем еще больше заслужил нашу любовь, хотя долго он не продержался. Ему еще предстояло вернуться и вывести на чистую воду Билла Хейдона, с чем он, слава богу, блестяще справился. А вы все это время были его верным оруженосцем, можно только поаплодировать.

В голову ничего не приходило, поэтому я помалкивал.

— Если же продолжить ковыряться в и без того глубокой ране, то не успела Звездная палата сделать свое дело, как Ганса-Дитера вызвали в Москву на совещание силовой верхушки, после которого его уже никто не видел. И с ним растаяли последние надежды, что он поймает какую-нибудь шифровочку из Центра и выдаст нам главного предателя в Цирке. Возможно, Билл Хейдон его опередил. Теперь поговорим немножко о вашей роли?

Остановить ее я не мог, нечего и пытаться.

— Если мне удастся доказать, что «Паданец» был не вселенским бардаком, а дьявольски хитрой операцией, которая позволяла получать высококлассные разведданные и сорвалась лишь в последнюю минуту, я уверена, что всепартийная комиссия переметнется на нашу сторону и поднимет лапки кверху. Лиз и Алек? Трагично, да, но в данных обстоятельствах приемлемые потери во имя высшего блага. Победа? Еще нет. Пока это всего лишь предложение. Просто я не вижу другого способа защиты. Точнее, я уверена, что его не существует.

Она начинает собирать вещи: очки, вязаный жакет, салфетки, отчеты Спецотдела, доклады Штази.

— Вы что-то сказали, сердце мое?

Я что-то сказал? Мы оба в сомнении. Она даже перестала упаковывать вещи. Раскрытый дипломат лежит у нее на коленях и ждет моих слов. Обручальное кольцо на безымянном пальце. Странно, что я раньше его не замечал. Интересно, кто ее муж. Может, уже на том свете.

— Послушайте.

— Слушаю, сердце мое.

— Если на минуту согласиться с вашей абсурдной гипотезой…

— Что дьявольски хитрая операция сработала.

— Если, чисто теоретически, с этим согласиться, хотя я не согласен… вы всерьез утверждаете… притом что выплывут документальные доказательства, что кажется невероятным…

— Не должны, конечно, но если все же выплывут, это будут железобетонные доказательства…

— Так вы всерьез утверждаете, что даже при таком невероятном раскладе… все эти обвинения, судебная тяжба, масштабный поход на меня, Джорджа, если его, конечно, найдут, Службу как таковую… все это удастся отвести?

— От вас фактура, от меня судья. Стервятники уже слетелись. Если вы не придете на слушания, всепартийная комиссия заподозрит самое худшее и примет меры. Я спросила Кролика про ваш паспорт. Наглец не желает с ним расставаться. Зато готов продлить ваше пребывание на Долфин-сквер на тех же нищенских условиях. Все обсуждается. Завтра утром в то же время?

— А в десять можно?

— Буду ровно в десять, — сказала она, и я ответил, что буду тоже.

Глава 13

Когда вся правда выходит наружу, не строй из себя героя, делай ноги. Но я постарался размеренно дойти до Долфин-сквер и подняться в конспиративную квартиру, в которой больше не заночую. Задерни занавески, повздыхай перед телевизором, закрой дверь в спальню. Достань французский паспорт из почтового ящика, устроенного за табличкой с предупреждением о мерах пожарной безопасности. У побега есть свой умиротворяющий ритуал. Надень все чистое. Сунь бритву в карман дождевика, а все остальное оставь на месте. Я спускаюсь в гриль-бар, заказываю легкий ужин и утыкаюсь носом в скучную книжку, как человек, которому предстоит долгий одинокий вечер. Заговариваю с венгерской официанткой на случай, если она должна куда-то докладывать. Вообще-то, говорю, я живу во Франции, а сюда приехал потолковать о бизнесе с английскими юристами, что может быть ужаснее, ха-ха-ха. Оплачиваю счет. Выхожу во дворик, где пожилые дамы в белых шляпках и юбках для крокета сидят парочками на садовых скамейках и наслаждаются неожиданно пригревшим солнышком. Я уже готов выскользнуть на набережную и пропасть с концами.

Однако я не делаю ни того, ни другого, так как неожиданно обнаруживаю Кристофа, сына Алека, в неизменном долгополом черном пальто и фетровой шляпе. Он сидит в двадцати шагах от меня на скамейке, вытянув левую руку вдоль ее спинки и небрежно закинув ногу на ногу, а правая рука демонстративно опущена в карман пальто. При этом он смотрит прямо на меня и улыбается, чего прежде не делал — ни когда подростком следил на стадионе за футбольным матчем, ни когда уже мужчиной поедал стейк с чипсами. Кажется, для него эта улыбка тоже в диковинку: словно в придачу к особой белизне лица, подчеркнутой черной шляпой, она напоминает неисправный фитиль электрической лампочки, которая может в любой момент перегореть.

Мы оба выглядим растерянными. Меня охватывает усталость, хотя, скорее всего, это страх. Проигнорировать его? Или весело помахать рукой и продолжить задуманный побег? Он последует за мной. Еще поднимет крик. У него наверняка свой план, вот только какой?

Болезненно-бледный фитилек улыбки продолжает помигивать. Нижняя челюсть шевелится от раздражения, которое он, похоже, не в силах контролировать. Уж не сломал ли он правую руку? Не потому ли она так неловко торчит в кармане? Поскольку он и не думает вставать, я сам к нему направляюсь, провожаемый взглядами старушек в белых шляпках. Во дворе нас, мужчин, всего двое, и Кристоф, этакий эксцентричный Гаргантюа, приковывает к себе всеобщее внимание. «Что этого пожилого мужчину с ним связывает?» — вероятно, спрашивают себя старушки. Вот и я о том же. Я останавливаюсь в шаге от него. Он даже не пошевелился. Может, это бронзовая статуя вроде сидящих в парках Черчиллей и Рузвельтов? Такое же влажноватое лицо, такая же неубедительная улыбка.

Но эта статуя, в отличие от других, медленно оживает. Он скидывает ногу и, задрав правое плечо, не вынимая руки из кармана, сдвигает свое огромное тело, освобождая на скамейке слева от себя пространство для меня. Лицо у него болезненно бледное, нижняя челюсть возбужденно трясется, он то улыбается, то гримасничает, в глазах лихорадочный блеск.

— Кто вам сказал, где меня найти, Кристоф? — спрашиваю я как можно непринужденнее, а в голове уже засело смутное подозрение, что это Кролик, или Лора, или даже Табита подослали его с целью заключения какой-то иной, подпольной сделки между Службой и истцами.

— Я просто вспомнил. — Его губы растягиваются в мечтательной улыбке. — Я гений по части памяти, о’кей? Мозг всея, блядь, Германии. Мы с вами славно обедали, пока вы не послали меня на три буквы. Ладно, вы меня не посылали. Я сам ушел. Посидели с друзьями, покурили, нюхнули малость. И я кое-кого услышал. Кто это был? Догадаетесь?