Джон Карре – Шпионское наследие (страница 42)

Наконец он отводит взгляд.

— С кем-то она встречалась. С мужчиной. По описанию похож на тебя. Ничего личного.

Я озадаченно пожимаю плечами и улыбаюсь. А он снова погружается в раздумья, разглядывая в окно прохожих под дождем.

ТЕМА: ОГУЛЬНЫЕ ОБВИНЕНИЯ ПРОТИВ ТОВАРИЩА ГАНСА-ДИТЕРА МУНДТА СО СТОРОНЫ ФАШИСТОВ-АГЕНТОВ БРИТАНСКОЙ РАЗВЕДКИ. ПОЛНОЕ И БЕЗОГОВОРОЧНОЕ ОПРАВДАНИЕ МУНДТА НАРОДНЫМ ТРИБУНАЛОМ. ЛИКВИДАЦИЯ ИМПЕРИАЛИСТИЧЕСКИХ ШПИОНОВ, ПОПЫТАВШИХСЯ БЕЖАТЬ. ПРЕДСТАВЛЕНО ПРЕЗИДИУМУ СЕПГ. 28 ОКТЯБРЯ 1962 Г.

Если Звездная палата[36], рассматривавшая дело Ганса-Дитера Мундта, была пародией на суд, то ее официальный вердикт выглядел и вовсе анекдотом. Пролог к этой комедии мог запросто написать сам Мундт.

Одиозный и коррумпированный контрреволюционер и агитатор Лимас был известен как разложившаяся личность, спившийся буржуазный оппортунист, лжец, бабник и хулиган, алчный до денег и ненавидящий прогресс.

Преданные оперативники Штази, купившиеся на фальшивые свидетельства этого мерзкого иуды, действовали добросовестно и не виноваты в том, что впустили гадюку в самое сердце страны, где лучшие люди сражаются с фашизмом и империализмом.

Этот трибунал стал триумфом социалистического правосудия и призывом к еще большей бдительности в отношении интриг капиталистических шпионов и провокаторов.

Женщина по имени Элизабет Голд — политическая простушка, симпатизирующая Израилю, британская секретная служба промыла ей мозги, и, ослепленная любовью к старому ловеласу, она простодушно позволила заманить себя в сети западных интриг.

Даже после того как самозванец Лимас полностью раскаялся в совершенных преступлениях, эта Голд предательски совершила побег вместе с ним и заплатила сполна за свое двуличие.

А в конце отчета прозвучала осанна бесстрашному защитнику демократии и социализма, который без колебаний застрелил ее во время побега.

— Ну что, Питер? Бросим взгляд на шутовской суд, который иначе не назовешь? Вы готовы?

— Как скажете.

Голос ее звучит отрывисто, она полна решимости и вся подалась ко мне через стол, широко расставив руки, — ни дать ни взять народный комиссар.

— Алек появляется в Звездной палате как ценный свидетель Фидлера с хорошо продуманным планом вывалить всю грязь на Мундта. Так? Фидлер рассказывает суду про цепочку фальшивых купюр, ведущую непосредственно к Мундту. Так? Он не жалеет слов, вспоминая, как Мундт работал «дипломатом» в Англии, когда его, по утверждению Фидлера, и завербовали реакционные империалистические силы, называющие себя Цирком. Далее следует список страшных государственных секретов, которые Мундт якобы продал своим западным боссам за тридцать сребреников. И все это проходит на ура у трибунала. До какого момента?

От сладенькой улыбки не осталось и следа.

— До появления Лиз, — отвечаю я неохотно.

— До появления Лиз, совершенно верно. Появляется бедняжка Лиз и, ничего толком не зная, переворачивает с ног на голову все, что ее ненаглядный Алек пять минут назад наговорил судьям. Вы знали, что так произойдет?

— Конечно нет! Откуда?

— В самом деле, откуда? А вы случайно не обратили внимания: чтó погубило Лиз, ну и Алека заодно? Она упомянула имя Джорджа Смайли. Невинно призналась в том, что некто Джордж Смайли, которого сопровождал какой-то молодой человек, заглянул к ней вскоре после таинственного исчезновения Алека и поведал ей, что Алек делает отличную работу — незаметную, но, главное, для своей страны — и что все будет тип-топ. Джордж оставил ей свою визитную карточку, чтобы она про него не забыла. Смайли, фамилия, которую и так легко запомнить и которая хорошо известна в Штази. Не правда ли, довольно глупо для такого хитрого лиса, как Джордж?

Я ответил, что даже Джордж иногда совершал ошибки.

— А вы случайно не были тем самым молодым человеком, сопровождавшим Джорджа?

— Нет, конечно! Каким образом? Я тогда был Марселем, вы забыли?

— И кто же это был?

— Вероятно, Джим. Джим Придо. Пересек дорогу.

— То есть?

— Из Лондонского управления в Секретку.

— Он имел допуск к операции «Паданец»?

— Полагаю, что да.

— Только полагаете?

— Да, имел.

— Тогда скажите мне, если можете. Когда Алек Лимас отправился с миссией убрать Мундта любой ценой, кто, по его мнению, был тем анонимным источником, который передавал Цирку расчудесный материал о «Паданце».

— Понятия не имею. Мы с ним это никогда не обсуждали. Может, Хозяин обсуждал. Не знаю.

— Тогда перефразирую попроще. Справедливо ли будет утверждать — чисто умозрительно, методом исключения, основываясь на разных обмолвках, — что, отправляясь на свое роковое задание, Алек Лимас забил в свою затуманенную алкоголем голову мысль, будто он прикрывает важнейший источник, Йозефа Фидлера, и потому одиозный Ганс-Дитер Мундт должен быть устранен?

Я выхожу из себя и ничего не могу с собой поделать:

— Как, черт подери, я могу знать, о чем он думал или не думал?! Алек был полевик! Если ты полевик, ты не думаешь о всяких тонкостях. Идет холодная война. Тебе поставили задачу, ты ее выполняешь!

О ком это я? Об Алеке или о себе?

— Тогда помогите мне распутать маленький клубок. Вы, Питер Гиллем, имели доступ к операции «Паданец», так? Один из очень, очень немногих. Мне продолжать? Продолжаю. У Алека даже близко не было такого допуска. Он знал о существовании восточногерманского суперисточника… или нескольких источников… под общим кодовым названием «Паданец». Он знал, что его курирует Секретка… или ее, или их всех. Но он ничего не знал о месте, где мы сейчас с вами сидим, и о реальной цели плана, так?

— Полагаю, что да.

— И его недопуск был принципиально важен — рефрен, который вы повторяете с самого начала.

— И что? — спрашиваю я убитым, выхолощенным голосом.

— Если вы имели допуск, а Алек Лимас не имел, что вы такое знали, чего не должен был знать Алек? Решили воспользоваться правом хранить молчание? Я бы вам не советовала. Ни перед всепартийной комиссией, жаждущей сделать из вас отбивную, ни перед ручным жюри присяжных.

Алек, я думаю, оказался в ситуации, когда он защищал безнадежное дело, разваливавшееся у него в руках, и оставалось уповать только на то, что смерть придет от старости. Я держусь из последних сил за ложь, которая обречена и которую я поклялся отстаивать до конца, но она не выдерживает под тяжестью моего тела. А Табита безжалостна:

— Тогда давайте о наших чувствах. Поговорим, для разнообразия, об этом? Они нам открывают глаза получше, чем факты, я всегда так считала. Какие чувства вы испытывали, когда Лиз своей речью в суде похоронила всю с таким трудом выстроенную концепцию Алека? И заодно бедного Фидлера.

— Я ничего не слышал.

— Простите?

— Никто не снял трубку и не сказал: «Слышал, что произошло в зале суда?» Сначала из ГДР пришла новость: «Разоблачение предателя». Разоблачили Фидлера. А другого высокопоставленного чиновника в структуре безопасности полностью оправдали. Мундт вышел чистеньким. Потом мы узнали о драматическом побеге заключенных и общенациональной охоте на них. А потом…

— Расстрелы у Стены?

— Джордж был там. Он все видел своими глазами. Меня там не было.

— Ну а ваши чувства? Вы сидите в этой самой комнате или по ней расхаживаете, и вот приходят, обрывочно, такие ужасные новости. Одна за одной.

— И что же я, по-вашему, делал? Открыл шампанское? — Я беру себя в руки. — Господи, думал я, бедная девочка. Из иммигрантской семьи. Попала как кур в ощип. Втюрилась в Алека. Никому не желала зла. Пойти на такое, какой кошмар.

— Пойти на такое? Вы хотите сказать, что она сознательно выступила перед трибуналом? Что она сознательно спасала нациста и добивала еврея? Но это совсем не похоже на Лиз. Кто мог ее на такое толкнуть?

— Никто ее на это не толкал!

— Бедняжка даже не понимала, почему оказалась в суде. Ее пригласили в солнечную ГДР на веселую пирушку товарищей, и вдруг она дает показания против своего любовника в каком-то судебном спектакле. Что вы почувствовали, узнав об этом? Вы лично? И потом, когда пришла весть, что их расстреляли перед Стеной? Якобы во время побега. Не иначе как тоску. Острую тоску, да?

— Еще бы.

— Вы все.

— Конечно.

— И Хозяин?

— Боюсь, что его чувства для меня загадка.

Я снова вижу эту печальную улыбку.

— А ваш дядя Джордж?

— Что именно?

— Как он это воспринял?

— Не знаю.

— Почему? — Вдруг перешла на резкий тон.