Джон Карре – Ночной администратор (страница 50)
В дверь постучали.
Фриски открыл и ухмыльнулся.
«Коркоран развращен, как Калигула, – предупреждал Берр, – и хитер, как стая обезьян».
– Старина, – послышался хриплый голос представителя английских верхов, сопровождаемый запахом вчерашнего алкоголя и выкуренных поутру отвратительных французских сигарет. – Как сегодня наше самочувствие? Ну что ж… С красным цветом Гарибальди покончено, и на голубого бабуина вы больше не смахиваете. Сегодня у нас расцветка старой ослиной мочи. Можно ожидать скорого выздоровления.
Карманы ворсистой куртки майора Коркорана были набиты ручками и всяким хламом. Обширные пятна пота шли от подмышек к животу.
– Я хочу уехать. Скоро, – сказал Джонатан.
– Разумеется, дружок, когда пожелаете. Поговорите с шефом. Они вот-вот вернутся. В зависимости от погоды и всего прочего. У нас неплохой аппетит, не правда ли? И спим мы крепко. Ну, до завтра. Пока.
Когда наступило «завтра», снова явился Коркоран, стал снова его разглядывать и дышать на него табаком.
– Ну-ка, выкатывайся отсюда, Фриски, любовь моя.
– Есть, майор, – с усмешкой промямлил Фриски и покорно исчез за дверью, а Коркоран через полумрак комнаты направился к креслу-качалке и, крякнув, плюхнулся в него.
Минуту-другую он молча курил.
– Не возражаете против сигареты, друг мой? Совершенно не могу соображать, если не держу ее между пальцев. Мне важно не мусолить эту штуку во рту и не пускать дым, а физически ощущать всем телом.
«В полку его не переваривали, – объяснял Берр. – Поэтому он прослужил пять лет в пресловутой армейской разведке и неплохо на них поработал. Роупер ценит его не за красивые глаза».
– Вы ведь, дружок, сами баловались табаком в лучшие времена, верно?
– Да, немного.
– Когда это было, сердце мое?
– Когда готовил.
– Простите, не расслышал…
– Когда заделался поваром. Устал от работы в гостинице и пошел готовить.
Майор Коркоран оживился:
– Ваши блюда у Мама были превосходны, провалиться мне на этом месте! Выше всяких похвал! Это же вы готовили устрицы с соусом?
– Да.
– Пальчики оближешь. А морковный пудинг? По секрету скажу, мы просто обожрались там. Шеф любит его больше всего. Так это ваш?
– Да.
– Повторите, мой милый…
– Да.
Коркоран обомлел.
– Хотите сказать, что это вы делали морковный пудинг? Вот этими вот руками? Ну, дружище! Ну, старина! – Он продолжал курить и выражать восторг Джонатану, весь в сигаретном дыму. – Верно, рецепт от Майстера? Вы гений. – И новое облако дыма. – А что еще вы взяли у Майстера, мой дорогой?
Неподвижно лежа на плоской подушке, Джонатан ощущал полную беспомощность.
«Вызовите доктора Марти. И Берра. Заберите меня отсюда».
– Честно говоря, сердце мое, у меня возникла проблема. Я заполнял в больнице ваши анкеты. У меня такая работа – заполнять анкеты. Мы, военные, только это и умеем. «Ну-ну, – подумал я тогда. – Вот так загвоздка. Он Пайн или Ламон? Он герой, это мы знаем, но ведь в графе «фамилия» не напишешь – «герой». Поэтому я написал Ламон. Томас Александр. Я правильно поступил, мой милый? Родился в Торонто. Сведения о родственниках на странице тридцать два, впрочем, у вас их нет. «Все, дело закрыто, – подумал я. – И если этот парень хочет называться Пайном, хотя он Ламон, или Ламоном, хотя он Пайн, – это его право».
Корки ждал, когда Джонатан заговорит. Ждал и курил. Он не торопился. В его положении он мог себе позволить убить хоть все время в мире.
– Но дело в том, мой милый, – в конце концов заключил Коркоран, – что шеф имеет на этот счет иные взгляды. Он любит детали. Он возьми и позвони по телефону Майстеру в Цюрих. Из укромной кабины на Дип-Бэй. И спроси: «Как там поживает дружище Пайн?» А старина Майстер как подскочит да как завопит: «Майн Готт, этот бандит меня жутко обокрал, шестьдесят одну тысячу четыреста два франка, девятнадцать сантимов и две жилетные пуговицы!» Еще счастье, что он ничего не знает о морковном пудинге, а то обвинил бы вас в промышленном шпионаже. Вы меня слушаете, дружок? Я не очень вас утомил?
«Терпи», – говорил себе Джонатан. Глаза закрыты. Тело неподвижно. Головная боль доходит до дурноты.
Кресло Коркорана ритмично закачалось и замерло. Сигаретный дым подполз совсем близко.
Коркоран навис над ним всей своей массой.
– Мой милый, до вас ведь доходят мои слова? Вам не так плохо, как вы изображаете. Врач утверждает, вы очень быстро выздоравливаете.
– Я никого не просил меня сюда привозить. Тут не гестапо. Я оказал вам услугу. Теперь отправьте меня обратно к Лоу.
– Но, мой дорогой! Вы оказали нам
– Уйдите. Оставьте меня.
– Похоже, старик Майстер наплел шефу, что, после того как вы лишили его собственности, вы бежали в Англию и там зарезали какого-то парня. «Не может быть, – сказал шеф, – это какой-то другой Линден, наш – просто герой». Ну, тут шеф стал сам кое-что прощупывать. И оказалось, что старик Майстер попал в точку. – Еще одна живительная затяжка, в то время как Джонатан прикидывался мертвым. – Шеф, конечно, никому не сказал, кроме вашего покорного слуги. В конце концов мало ли кто меняет имя, некоторые делают так всю жизнь. Но убийство – совершенно иное дело. Шеф не хочет пригреть у себя змею на груди. Это разумно, он человек семейный. Но ведь и змеи бывают разные. Может быть, вы не ядовиты? Одним словом, он отрядил меня попотрошить вас, пока они с Джед прохлаждаются. Джед – его ангел, – пояснил майор. – Дитя природы. Видели ее? Длинноногая девочка. Фея. – Коркоран тряс Джонатана за плечо. – Проснитесь же, дорогой! Я болею за вас. И шеф тоже. Мы ведь не в Англии. Мы сейчас граждане мира. Смелее, Пайн!
Несмотря на напористость призыва, он не достиг цели. Джонатан заставил себя уснуть. Он убежал в сон, как в приюте.
15
Гудхью сказал об этом только жене. А кому еще можно было сказать… Правда, такая чудовищная история требовала соответствующей аудитории, а его дорогая Эстер, по общему мнению, менее кого бы то ни было походила на чудовище.
– Ты уверен, дорогой, что правильно все понял? – спросила она с сомнением. – Ты ведь знаешь, как с тобой бывает, многие вещи ты слышишь хорошо, но смысл телепередач тебе растолковывают дети. А в пятницу, в час пик, такое оживленное движение…
– Эстер, я передал тебе все, как он сказал. Он говорил достаточно громко, прямо мне в лицо. Каждое слово было хорошо слышно. Я видел его губы.
– Думаю, ты можешь сообщить в полицию. Если ты уверен. Ну конечно, конечно, уверен… Но даже если ты не собираешься ничего предпринимать, мне кажется, следует переговорить с доктором Прендергастом.
Чтобы подавить ярость, которую очень редко вызывала у него спутница жизни, Гудхью решил прогуляться в сторону парламента и проветриться.
Прогулка не принесла желанной свежести. Он еще и еще раз прокрутил в голове историю, как делал уже не впервые.
Пятница начиналась обычно. Гудхью рано отправился на велосипеде на работу, потому что его начальник любил подбивать дела в конце недели перед отъездом за город. В девять позвонила секретарша и сообщила, что назначенная на десять встреча отменяется: у министра срочные дела в американском посольстве.
Гудхью привык к тому, что его не включают в число посвященных. Он решил сосредоточиться на работе и даже ланч – сандвич и чашку чая – съел за письменным столом.
В половине четвертого секретарша позвонила, чтобы попросить заглянуть к шефу на несколько минут прямо сейчас.
В офисе начальника, куда поднялся Гудхью, в непринужденных позах за чашечками кофе и с сигарами сидели участники обеда, членом которого он не удостоился быть.
– Рекс, входи, – равнодушно приветствовал его шеф. – Садись, пожалуйста. Здесь все тебя знают? Ну и отлично.
Шеф был младше Гудхью лет на двадцать. Это был богатый дебошир, университетский регбист при теплом местечке – больших достижений в области образования, как полагал Гудхью, он не имел. Недостаток кругозора министр компенсировал амбициями.
По одну руку от него сидела Барбара Вандон из американского посольства, по другую – Нил Марджорэм из группы по изучению снабжения, который всегда чрезвычайно импонировал Гудхью то ли прошлой принадлежностью к флоту, то ли честными глазами и уравновешенностью. Гудхью поражался, что человек с таким прямым, открытым взором мог быть подручным Джеффри Даркера. Голт, тоже аппаратчик Даркера, сидел рядом с Марджорэмом и выглядел под стать Даркеру – чересчур разодетым и чересчур важным. Третьей представительницей Ривер-хауз была сногсшибательная красавица Хейзел Банди, которая, по слухам, делила с Даркером не только служебные заботы, но и постель. Впрочем, Гудхью взял за правило не верить подобным сплетням.
Шеф объяснил цель встречи. Его голос звучал излишне бодро.
– Мы тут занялись проверкой того, как осуществляются англо-американские связи, Рекс, – проговорил он, неопределенно взмахнув рукой с сигарой. – И, надо признать, пришли к некоторым весьма тревожным выводам, о которых хотели бы услышать твое мнение. Не возражаешь? Вот так, без предварительной подготовки. Обсудим общие положения. Побросаем мячик. Готов?