Джон Карре – Агент на передовой (страница 38)

Браммел первый обретает дар речи.

— Нат, мы хотим это от вас услышать ещё раз.

— Что именно? — уточняю я.

— Взгляды Шэннона. Его мотивацию, вкратце. Всю эту ахинею, которую он нёс о Трампе, Европе и мире, а вы её глотали, не разжёвывая.

Я слышу себя, как и других, словно на расстоянии. Я стараюсь говорить «Шэннон», а не «Эд», но временами сбиваюсь. Его взгляды на Брексит. Его взгляды на Трампа. Как я перешёл с одной темы на другую, не помню. Благоразумие подсказывает валить всё на Эда. В конце концов, их интересуют его взгляды, а не мои.

— Шэннон считает Трампа адвокатом дьявола, выступающим на стороне любого мелкого демагога и клептократа, — говорю я как можно непринуждённее. — В его глазах Трамп полное ничтожество. Оратор для толпы. Но как симптом мирового подлеска, готового отреагировать на любой раздражитель, он само воплощение дьявола. Вы скажете, упрощённый взгляд, который мало кто разделяет. Но глубоко сидящий. Особенно когда ты закоренелый проевропеец. Такой, как Шэннон, — подчёркиваю я, тем самым проводя между нами чёткую разделительную черту.

Кое-что вспомнив, я разражаюсь смехом, странно звучащим в полной тишине. Я выбираю Гиту в качестве адресата. Самую безопасную.

— Гита, вы не поверите, но однажды Шэннон мне сказал буквально: «Как жаль, что все американские киллеры — крайне правые. Пора уже леваку взять в руки пистолет!»

Может ли тишина сгуститься? Эта — может.

— И вы с ним согласились? — спрашивает меня Гита от имени всех присутствующих.

— За пивом, в непринуждённой обстановке, в том смысле, что я впрямую не возражал, заметил вскользь, что без Трампа мир выглядел бы лучше. Я даже не уверен, что он употребил слово «киллеры». Может, «мокрушники» или «ликвидаторы».

Только сейчас я замечаю стоящую рядом со мной бутылку воды. В Конторе принципиально пьют воду из-под крана. А если прислали бутилированную, то, значит, откуда-то сверху. Я наливаю стакан, делаю хороший глоток и обращаюсь к Гаю Браммелу как к последнему разумному человеку:

— Гай, ради всего святого.

Он меня не слышит. Погружён в свой айпад. Наконец отрывается от экрана:

— Так, слушайте все. Указания свыше. Нат, вы едете в свой Баттерси и сидите дома. Ждите звонка в 18.00, как обычно. До этого времени вы под домашним арестом. Гита, с этой минуты вы берёте Гавань под своё крыло: агенты, оперативники, рабочая команда — весь компот. Отныне Гавань не под контролем Лондонского управления, а временно приписана к Русскому отделу. Подписано: Брин Джордан, бедняга, застрявший в Вашингтоне. Вопросы есть? Нет? Тогда по местам.

Народ расходится. Последним комнату покидает Перси Прайс, за четыре часа не промолвивший ни слова.

— Ну и друзья у тебя, — бросает он на ходу, не глядя в мою сторону.

Неподалёку от нашего дома есть захудалая закусочная. С пяти утра там уже подают завтрак. Не скажу вам сегодня, как не смог бы сказать и тогда, какие мысли крутились в моей голове, пока я пил кофе, чашку за чашкой, не слишком вникая в болтовню работяг. Поскольку они говорили по-венгерски, я их понимал не лучше, чем собственные чувства. Было около шести, когда я расплатился. Я вошёл в дом через чёрный ход, поднялся наверх и лёг в постель рядом со спящей Прю.

Глава 17

Иногда я себя спрашиваю, как бы всё сложилось после той субботы, если бы у нас с Прю не был давным-давно запланирован ланч с Ларри и Эми в «Грейт Миссенден». Прю и Эми вместе учились в школе и с тех пор близкие подружки. Ларри — толковый семейный адвокат, чуть постарше меня, любит гольф и свою собаку. Пара, увы, бездетная, отмечала двадцать пятую годовщину брака. После ланча вчетвером мы собирались прогуляться по Чилтернским холмам. Прю купила им в подарок викторианское лоскутное покрывало в красивой упаковке и какую-то смешную косточку для их боксёра. С учётом дневной жары и субботних пробок мы закладывали два часа на дорогу, так что выехать следовало не позднее одиннадцати.

В десять я ещё спал, поэтому Прю ласково меня разбудила, принеся в постель горячего чаю. Я понятия не имел, во сколько она встала и как долго одевалась, не потревожив меня. Но, зная её, мог предположить, что она провела пару часов за рабочим столом, сражаясь с Большой Фармой. Тем приятнее, что она оторвалась от важных дел. Я льщу себе не зря. Разговор ожидаемо начинается с вопроса: «Во сколько ты пришёл домой, Нат?» На что я отвечаю: «Бог его знает, Прю. За полночь, это точно». Что-то в моём голосе или выражении лица её настораживает. Как мне теперь известно, наши параллельные жизни после моего возвращения стали для неё испытанием. Появился страх, в чём она мне позже призналась, что наши войны — её с Большой Фармой и моя с неизвестной целью, которую мне поставила мудрая Контора, — не только не дополняют друг друга, но отбрасывают нас по разные стороны баррикады. Эта её озабоченность вкупе с моим неприглядным видом послужили толчком к простенькому, но судьбоносному диалогу.

— Нат, мы идём или нет? — спрашивает она, и меня в который раз слегка пугает её интуиция.

— Идём куда? — ухожу я от прямого ответа, хотя отлично понимаю, о чём идёт речь.

— К Ларри с Эмми. На двадцатипятилетний юбилей. Куда ж ещё?

— Боюсь, вдвоём не получится. Придётся тебе, Прю, идти одной. Или с Фиби? Её только пальцем помани.

Фиби, наша соседка, наверное, не самая лучшая компания, но всё же лучше, чем пустое место.

— Нат, ты заболел?

— Да вроде нет. Я переведён в резерв, — говорю по возможности твёрдым голосом.

— За что?

— Решение Конторы.

— А поехать со мной, находясь в резерве, нельзя?

— Нельзя. Я должен физически находиться в этих стенах.

— Но почему? Что происходит?

— Ничего.

— Ты не можешь сидеть дома из-за ничего. Тебе грозит какая-то опасность?

— Дело в другом. Ларри и Эми знают, что я шпик. Давай я ему позвоню, — галантно предлагаю я. — Ларри не станет задавать лишних вопросов.

Читай подтекст: в отличие от тебя.

— А как насчёт вечернего концерта? У нас два билета на Саймона Расселла Била, если ты помнишь. В ложу.

— Тоже не могу.

— Потому что ты в резерве.

— В шесть мне должны позвонить. О том, что будет после, можно только гадать.

— То есть мы должны весь день ждать этого звонка.

— Выходит, что так. Во всяком случае, я.

— А до того?

— Я не могу выходить из дому. Приказ Брина. Я под домашним арестом.

— По приказу Брина?

— Лично. Из Вашингтона.

— Тогда я, пожалуй, позвоню Эми, — говорит Прю после небольшого раздумья. — Может, они воспользуются нашими билетами. Я позвоню из кухни.

А дальше Прю делает то, что она делает всегда в тот самый момент, когда мне кажется, что её терпение лопнуло: уходит, обдумывает ситуацию и принимается за её исправление. Возвращается она уже в старых джинсах и довольно нелепой лыжной куртке, которую мы купили во время каникул в горах. Она улыбается.

— Ты поспал? — спрашивает она и, заставив меня подвинуться, садится рядом на кровать.

— Не очень.

Она трогает мой лоб, проверяя температуру.

— Я правда не болен, Прю, — повторяю.

— Нет. Но я подумала, уж не выставили ли тебя за дверь, — звучит не столько как вопрос, сколько как знак озабоченности.

— Похоже на то, — подтверждаю я. — Скорее всего.

— Несправедливо?

— Да нет. Я бы не сказал.

— Ты накосячил или они?

— Все понемногу. Я связался не с теми людьми.

— Я их знаю?

— Нет.

— Они за тобой не охотятся?

— Нет, тут совсем другое, — заверяю я её и понимаю, что не так хорошо владею собой, как мне казалось.

— А где твой рабочий мобильник? Ты всегда его кладёшь рядом с собой на тумбочку.

— Наверное, остался в костюме, — уворачиваюсь.