Джон Карр – Уснувший сфинкс (страница 4)
– Располагаете ли вы какой-либо информацией, касающейся ее?
– Информацией, сэр?
– Именно так.
Ужас, который мы – в наш свободный век – привыкли испытывать перед всякого рода правилами и постановлениями, настолько силен, что секретарь, который явно не мог отличить Военное министерство от Министерства внутренних дел, а может быть, и от самого Скотленд-Ярда, сейчас, видимо, задумался, кто же на сей раз вляпался в историю.
– Во время войны, сэр, мисс Деверо служила в парламенте, в должности парламентского секретаря, при мистере Дереке Хёрст-Горе, члене парламента, – вы, конечно знаете его, сэр. Я… мне кажется, она больше не служит у него. Если бы вы могли посвятить меня в то, какого рода… э-э… информация вас интересует…
– Меня интересует, – произнес Уоррендер тоном гораздо менее официальным, – меня интересует, замужем ли она.
Секретарь как будто поперхнулся. Холден, склонившийся к трубке и ловивший каждое слово, вцепился в край стола.
– Замужем, сэр? Нет, насколько я знаю, не замужем.
– Так, – произнес Уоррендер. – Помолвлена?
Голос в трубке дрогнул:
– Мне кажется, сэр, ходили какие-то слухи о ее помолвке с мистером Хёрст-Гором. Но официально ничего не было объявлено…
– Благодарю вас, – произнес Уоррендер и повесил трубку. С его лица сошло официальное выражение. – По-моему, старичок, – сказал он, – тебе нужно послать этому Торли – как там его? – длинную телеграмму, причем домой. Вот и все. Даже если она попадет не в те руки, все равно все произойдет достаточно деликатно. А ты поболтайся где-нибудь до тех пор, пока не будешь уверен, что телеграмму доставили, и тогда иди. Прямиком к девушке. А там… Там, сам знаешь. В общем, удачи тебе!
И вот теперь «болтание» кончилось.
Над парком, над домом номер 1 по Глостер-гейт сгустились теплые сумерки. Где-то вдалеке бибикнуло такси; вообще же было так тихо, словно в деревне, где-нибудь в Кэзуолле. Ступая по асфальтовому полумесяцу дорожки, Холден отчетливо слышал звук собственных шагов. Не дойдя буквально нескольких метров до каменной лестницы, ведущей к входу в дом, он вновь остановился.
Может быть, неосвещенные окна смутили его; может быть, из-за этого он решил, что в доме никого нет. Но возможно, дверь ему откроет толстая Оуби, старая нянька. Или даже сама Силия…
«Мистер Дерек Хёрст-Гор, член парламента».
Справа от дома шла узенькая дорожка, выложенная каменными плитами и обсаженная – по одну сторону – розовыми кустами. Она вела за дом, в сад, окруженный высокой кирпичной стеной. Холден решил (по крайней мере, у него мелькнула мысль), что ужин уже кончился и все, наверное, сейчас в гостиной, которая расположена в задней части дома, в бельэтаже. И вспомнил, что перед ней есть балкон, на который ведет лестница из сада. А раз так, то самым правильным будет направиться прямо туда.
И вновь – как только он двинулся по дорожке – воспоминания, наполненные приятной горечью, набросились на него. В этом садике они с Силией часто пили чай. Вот здесь в шезлонге частенько сидела Марго с модным журналом в руках, а иногда с детективным романом или описанием судебных процессов (другого чтения она не признавала). В этом самом саду во время бомбардировок Лондона (такое далекое, как будто это было еще до войны) Мама-два с белым морщинистым лицом, закутанная в шаль, неуемно любопытная, проводила целые ночи, глядя на бомбардировщики в небе, белом от разрывов зенитных снарядов.
Поскольку в их части Уилтшира было спокойно, Торли счел за лучшее отвезти Марго в Кэзуолл. Но Мама-два отказалась ехать с ними.
– Милая девочка, – услышал Холден ее хрипловатый, но абсолютно твердый голос, звучащий крайне изумленно. – Неужели они думают, что могут запугать нас этими глупостями?
(Бэм-м! – начали зенитки на батарее в Риджентс-парке; задрожала люстра под потолком, закачались и зазвенели хрусталики в ней.)
– Я просто в ярости! Собственно, только из-за этого я и не уезжаю. Ты же знаешь, я терпеть не могу Лондон.
И дальше:
– Погибну? – воскликнула Мама-два. – Нет, девочка, я надеюсь, что прежде, чем наступит мой черед, в кэзуоллской церкви закончат новый склеп. В старом уже столько народу, что лежать там просто стыдно, да и грешно.
Взгляд ее старых выцветших голубых глаз на выбеленном временем лице сделался проницательным и колючим.
– Только я не собираюсь умирать. Я хочу еще увидеть, как все пойдет.
– Что пойдет?
– У нас, знаешь, в семье есть маленький изъян. С одной из моих внучек все в порядке, но другая беспокоит меня с самого своего детства. Нет, мое время еще не пришло.
И вот, холодной зимой сорок первого, когда вперемешку со снежными хлопьями с неба сыпались фугаски, она слишком засиделась в саду, глядя на лучи прожекторов, и через неделю умерла от воспаления легких. Говорят, что Силия прорыдала много дней. Силия тоже не уехала из Лондона.
Силия…
Отгоняя от себя воспоминания, от которых у него неожиданно запершило в горле, Холден поспешил в сад – напрямик через цепляющиеся за одежду розовые кусты. И вновь его поразила какая-то гнетущая тишина. Подстриженный газон, солнечные часы, сливы вдоль восточной стены – все это плавало в беловатых сумерках, в которых можно было различить лишь неясные очертания предметов.
А в задней части дома тоже было темно…
Но это же невозможно! Ведь кто-то должен же быть в доме! Кроме того, и высокие окна гостиной стояли распахнутые настежь.
Холден окинул взглядом задний фасад дома. Вдоль него, на высоте примерно пятнадцати футов над землей, шел узкий балкончик с металлической балюстрадой. С него прямо в сад спускались ступеньки, тоже металлические. Слева находились две стеклянные двери, ведущие в гостиную; такие же двери справа вели, если он верно помнил, в столовую. И нигде ни следа какого-либо присутствия людей. Окна первого этажа к тому же затворены, задняя дверь – заперта.
Озадаченный сверх всякой меры, Холден вдруг вновь обрел самообладание и кинулся вверх по ступенькам. Снова ожили воспоминания; показалось даже, будто он и не уезжал отсюда вовсе. И балкон подрагивал от его шагов, совсем как когда-то…
Порывшись в кармане, Холден извлек зажигалку и приблизился к открытому окну гостиной. Он просунул голову внутрь, чиркнул зажигалкой и оглядел комнату.
– Эй! – позвал он. – Есть здесь кто-нибудь?
В комнате раздался женский крик. Он был такой пронзительный и, главное, такой неожиданный здесь, в этой темной комнате, что пальцы Холдена на мгновение разжались и зажигалка выпала из них, ударившись о гладкие массивные доски пола. Одновременно он осознал – осел! идиот! дурак! – что сделал именно то, чего избегал так старательно.
Ничего не изменилось в этой комнате, большой и просторной, с темно-зелеными стенами, с венецианским зеркалом в причудливой золоченой раме над каминной полкой, с мебелью, закрытой чехлами, белевшими в сумерках, как привидения. Даже в люстре все до единого хрусталики, похоже, были на месте. И люди в этой комнате тоже были.
Холден сумел разглядеть темную фигуру Торли Марша, а также девушку, которая – слава богу! – не была ни Силией, ни Марго. Только что она и Торли стояли, видимо, близко друг к другу, но теперь отскочили в стороны. Тишина была такой напряженной, что просто звенела в голове Холдена.
– Торли! – позвал он. – Это я, Дон Холден. Я жив! Я… Ты что, не получил мою телеграмму?
Голос Торли, обычно густой и уверенный, но теперь какой-то дрожащий, ответил из темноты:
– Кто?..
– Ты что, не слышал? Дон Холден! Я не погиб. Это была ошибка. Или, по крайней мере… Так ты не получал моей телеграммы?
– Теле… – начал Торли и осекся.
Рука его потянулась к карману пиджака. Он откашлялся и произнес медленно и очень отчетливо, хотя голос его по-прежнему звучал несколько неуверенно:
– Телеграмма.
– Верно, Торли! – произнесла вдруг девушка.
(Кто она такая? Лица ее Холден не видел. А голос был молодой и приятный.)
– Была ведь телеграмма! – Она сглотнула. – Ее принесли, как раз когда я пришла. Я встретила почтальона у двери. Но ты не стал читать. Положил в карман…
– Дон! – пробормотал Торли.
Он медленно и неуверенно двинулся по направлению к Холдену, тяжело ступая по массивному паркету.
Холден нагнулся и поднял зажигалку. Он готов был растерзать себя. Радуясь предстоящей встрече с Торли, представляя добросердечие и приветливость, которыми прямо искрилось все его существо, он почти не думал о том, каким ударом могло оказаться для них всех его возвращение.
(«Но, – быстро промелькнуло у него в мозгу, – как же в таком случае Силия? Торли не читал телеграммы, значит и она ничего не знает».)
В полумраке видны были лишь размытые черно-белые очертания Торли в темном костюме. Но вот он поравнялся с окном, откуда на него упал свет зашедшего уже практически солнца, и остановился, вглядываясь в Холдена.
Торли почти не изменился. Разве что слегка располнел: тело, прежде грузное, оплыло, лицо округлилось, и приятные черты его казались теперь слишком мелкими. Лоб Торли пересекали неглубокие горизонтальные бороздки. Однако в черных волосах его, блестящих и прилизанных волосинка к волосинке, не было даже намека на седину.
В следующее мгновение Торли как будто проснулся.
– Дорогой мой! – воскликнул он (словно со звоном упали на землю льдинки).
С нескрываемой нежностью он обнял Холдена за плечи и увлек его вглубь комнаты. При этом он говорил торопливо и несколько бессвязно: