Джон Ирвинг – Мужчины не ее жизни (страница 69)

Она была уверена, что отец вернется. Она даже надеялась, что его машина утром будет стоять на подъездной дорожке. Теду нравилась роль мученика; он был бы рад внушить Рут мысль, что всю ночь провел в машине.

Но утром машины там не оказалось. Телефон начал звонить в семь часов, но Рут по-прежнему не снимала трубку. Она теперь пыталась найти отцовский автоответчик, но в мастерской (где он обычно и был) его не оказалось. Может, автоответчик сломался и отец отвез его куда-то в починку.

Рут пожалела, что вошла в мастерскую отца. Над его письменным столом, на котором он теперь писал только письма, к стене был прикноплен список его нынешних партнеров по сквошу с их телефонными номерами. Первым номером в нем стоял Скотт Сондерс.

«Черт побери, — подумала она, — опять меня несет не туда».

Там было два номера Сондерса: его телефона в Нью-Йорке и его телефона в Бриджгемптоне. Она, конечно же, набрала, бриджгемптонский. Еще не было и половины восьмого, и по звуку голоса Рут поняла, что разбудила его.

— Вы все еще хотите сыграть со мной в сквош? — спросила его Рут.

— Еще рано, — сказал Скотт. — Вы уже побили своего отца?

— Я хочу сначала побить вас, — сказала ему Рут.

— Попытаться вы можете, — сказал юрист. — А как насчет ужина после игры?

— Посмотрим, как пойдет игра, — сказала Рут.

— Когда? — спросил он.

— В обычное время — в то же время, когда вы играете с моим отцом.

— Тогда встретимся в пять, — сказал ей Скотт.

Это означало, что у Рут есть целый день, чтобы подготовиться к нему. Были особые удары и подачи, в которых ей хотелось попрактиковаться, перед тем как играть с левшой. Но ее отец был левшой из всех левшей; в прошлом ей никогда толком не удавалось подготовиться к игре с ним. Теперь она решила, что, сыграв со Скоттом Сондерсом, она хорошо подготовится к игре с отцом.

Рут начала со звонка к Эдуардо и Кончите. Она не хотела видеть их в доме сегодня, а потому сказала Кончите, как ей жаль, что она не сможет увидеть ее в этот свой приезд, а Кончита сделала то, что всегда делала, разговаривая с Рут, — заплакала. Рут пообещала Кончите, что непременно увидится с ней, вернувшись из Европы, хотя у Рут были большие сомнения, что она тогда приедет к отцу в Сагапонак.

Рут сказала Эдуардо, что весь день будет работать и не хочет, чтобы он косил, или подрезал изгородь, или делал что-нибудь в бассейне. Ей нужна тишина. На тот случай, если отец не вернется вовремя, чтобы отвезти ее завтра в аэропорт, Рут сказала Эдуардо, что, может быть, позвонит ему. Ее самолет на Мюнхен улетал ранним вечером в четверг, так что из Сагапонака ей нужно будет уехать завтра не раньше двух-трех часов.

Это было вполне в духе Рут — организовывать все, попытаться придать своей жизни структуру романа. («Ты всегда считаешь, что можешь предусмотреть любую неожиданность», — сказала ей как-то Ханна. Рут считала, что может и что должна.)

Она не позвонила Алану, и это было единственное, что она не сделала, хотя и была должна. Вместо этого она оставляла телефонные звонки без ответа.

После двух бутылок белого вина она не мучилась похмельем, но во рту у нее остался кисловатый привкус, а ее желудок без всякого энтузиазма отнесся к мысли о том, чтобы позавтракать чем-то твердым. Рут нашла немного земляники, персик, банан. Она втиснула все это в миксер с апельсиновым соком, добавила три ложки с верхом любимого протеинового порошка ее отца; напиток этот был похож на холодную жидкую овсянку, но у нее от этой еды возникло ощущение, будто она, как мячик, отскакивает от стен, а ей именно это и хотелось почувствовать.

Она догматически верила, что в сквоше есть только четыре хороших удара.

Утром она потренирует свой рейл и свой кросс-аут[21] — поставит их как надо. Еще на передней стене сарая была мертвая точка — приблизительно на высоте талии, чуть левее центра и гораздо ниже линии подачи. Ее отец коварно пометил это место цветным мелком. Она попытается поставить удар на эту точку. Можно было вложить в удар всю силу, но мяч, попадая в эту точку, просто умирал — он отскакивал от стены, как при укороченном ударе о переднюю стенку. Она поработает и над своей пушечной подачей. Она хотела этим утром опробовать все свои пушечные удары. После этого она может поохлаждать плечо — посидит в мелкой части бассейна, а до и после приготовит себе что-нибудь легкое на ланч.

Днем она потренирует свой укороченный удар о переднюю стенку. Еще Рут хорошо владела двумя ударами о боковые стенки — один с центра корта, а другой — с бокового края площадки. Она редко играла от дальней стенки, считая такой удар достоянием неумех или обманным ударом, а она не любила обманные удары.

Она поработает днем и над мягкой подачей. В сарае с низким потолком она даже не будет пытаться пробовать свою подачу свечой, а вот ее резаная подача в последнее время улучшалась. Когда она делала подрезку подачи, направленной низко в переднюю стену (чуть выше линии подачи), мяч ударялся о боковую стену очень низко и его отскок от пола был очень невысоким.

Когда Рут поднималась по лестнице с первого (где отец в холодные дни парковал машину) на второй этаж сарая, было еще раннее утро; она откинула крышку люка в потолке. Этот люк обычно был закрыт, чтобы наверх, где располагался корт, не налетели осы и другие насекомые. Рядом с кортом на втором этаже сарая (когда-то там был сеновал) была масса ракеток, мячей, повязок для запястья и защитных очков. Снаружи на двери, ведущей к корту, висела черно-белая копия фотографии мужской экзетерской команды, переснятая с ежегодника 73-го года (год ее выпуска). Рут была в первом ряду крайней справа. Отец скопировал эту фотографию и с гордостью прикнопил ее к дверям.

Рут сорвала бумажку с дверей и скомкала ее. Она вошла на корт и принялась разогреваться — сначала подколенные сухожилия, потом икры и, наконец, свое правое плечо. Она всегда начинала, стоя лицом к боковой стене в левой части корта, — она любила начинать ударами слева. Она попробовала удары с лёта и кросс-корты, а потом перешла к своим пушечным подачам. В последние полчаса он отрабатывала только свои пушечные подачи, пока они все не стали попадать туда, куда ей было надо.

«Пошла ты в жопу, Ханна!» — думала Рут.

Мяч отлетал от передней стенки, как что-то живое.

«Черт бы тебя подрал, папочка!» — сказала она себе под нос — мячик летал, как оса или пчела, только гораздо быстрее. Ее воображаемый партнер никогда не смог бы перехватить мяч с лета. Все, что ему оставалось, — это только уворачиваться.

Она остановилась только из боязни, что у нее отвалится правая рука. Потом Рут разделась донага и села на нижней ступеньке в мелкой части бассейна, приложив к правому плечу пакет со льдом. В это превосходное бабье лето дневное солнышко грело ее лицо. Холодная вода бассейна покрывала все ее тело, кроме плеч (правое испытывало мучительный холод от пакета со льдом, но пройдет еще несколько минут и оно великолепным образом онемеет).

Самое замечательное в таких изматывающих по длительности и силе ударов тренировках было то, что после них мозг ее совершенно освобождался от каких-либо мыслей. Никакого Скотта Сондерса, никаких тревог о том, что она будет делать с ним после игры. Никакого отца, никаких рассуждений о том, что можно и что невозможно с ним сделать. Рут не думала даже об Алане Олбрайте, которому давно уже должна была бы позвонить. Не думала она и о Ханне — ни одной мысли о ней не было.

Рут лежала в бассейне на солнце (поначалу чувствуя, а теперь уже и не чувствуя льда), и жизнь ее постепенно исчезла. (Так наступает ночь, или так ночь уступает место рассвету.) Когда зазвонил телефон — что он делал периодически, — она и о нем не подумала.

Если бы Скотт Сондерс увидел утреннюю тренировку Рут, он бы предложил ей вместо сквоша сыграть в теннис, а может, просто поужинать без всяких игр. Если бы отец Рут увидел двадцать ее последних подач, то он бы предпочел не возвращаться домой. Если бы Алан Олбрайт увидел, насколько Рут освободилась от всяких мыслей, его бы это очень, очень обеспокоило. А если бы Ханна Грант, которая все еще оставалась лучшей подружкой Рут (по крайней мере, Ханна знала Рут лучше, чем кто-либо другой), увидела умственные и физические приготовления своей подруги, то она сказала бы, что Скотту Сондерсу, рыжеватому блондину и юристу, предстоит работа гораздо более серьезная, чем пара ни к чему не обязывающих партий в сквош.

Рут вспоминает, как училась водить

Днем, потренировав свои тихие удары, Рут сидела в мелкой части бассейна с пакетом льда на плече и читала «Жизнь Грэма Грина».

Рут нравилась история первых слов маленького Грэма, которые предположительно были: «Бедная собака» — речь шла о сбитой на улице собаке его сестры. Нянька Грина положила мертвую собаку рядом с младенцем Грином в коляску.

О Грине в детстве биограф писал: «Каким бы маленьким он ни был, он не мог инстинктивно не почувствовать близость смерти, запах собачьего трупа, возможно, крови, может быть, он увидел собачий оскал смерти — приоткрытую пасть, торчащие клыки. Он не мог не испытать растущее ощущение страха, даже тошноту, оказавшись запертым в пространстве детской коляски, вынужденным делить эту тесноту с мертвой собакой».